«Кончился век помрачения!» - подвёл черту Лука, поставив точку в домовой книге. И вдруг почувствовал себя смертельно уставшим, постаревшим на тысячу лет, тем самым кораблём-призраком, о котором пророчествовал в колыбели, стремившимся возвратиться в порт приписки, но обречённым вечно сбиваться с курса, и у него огнями святого Эльма внезапно вспыхнула мысль, что не дом сводит с ума, а в нём рождаются сумасшедшими, и мысль эта осветила весь его путь, в котором он не сделал даже первого шага, плутая в потёмках своего безумия. И всё же Лука искренне верил, что в дом, бывший домом для душевнобольных, въедут другие люди — со здоровой психикой, незамутнённым сознанием и ясной целью. В одной из квартир кружились на сквозняке перья вспоротой подушки, на полу грудились многочисленные пары стоптанных ботинок, точно её обитатели впопыхах ушли из дома босиком, и надрывно звонил телефон, звонил и звонил, до тех пор, пока Лука не взял трубку и не услышал далёкий мужской голос с приятной хрипотцой, говоривший с заокеанским акцентом, ответив, что да, всё кончено, жильцы разъехались, и дом готов к новому заселению. Напоследок он обшарил весь дом в поисках бумажных свидетельств прошлой жизни, потом, разорвав книги на листочки, наделал из них бумажных «голубей», которые запустил из окна, так что они покрыли землю жухлой осенней листвой. Восьмивратная крепость пала, распахнутые настежь подъездные двери чернели глазницами, и только переживший себя Авессалом, заросший, словно библейский пророк, задрав голову, смотрел, как страшно зияют окна опустевшего дома.