Маме, конечно, было не легко. Она вечно заставляла мальчишек переставлять мебель, надеясь выгадать ещё кусочек пространства, вечно всё выбрасывала, иногда даже нужное – и домашние на неё ругались. Казалось, захламлённая квартира давит на неё, заставляет съёживаться, чтобы освободить место хотя бы за счёт самой себя. Личного пространства тоже не оставалось, как и личного времени. Им с отчимом теперь некогда было побыть вдвоём, и настроение от этого портилось у обоих.

А тетя Ира, напротив, расцвела. Казалось, бывший, нелюбимый муж, пил из неё соки, а теперь, вдали от него, она воспряла.

И она, и мама были бухгалтерами. Мама работала в университете. Тётя Ира как-то умудрилась в первую же неделю устроиться в частную фирму на отличную зарплату. Ей вообще всё удавалось легко. Она и двигалась легко, и её лишние килограммы вовсе не чувствовались. Часто смеялась. Даже время, казалось, доставала из рукава. По крайней мере, его хватало на общение с отчимом. На тесное общение с отчимом.

Валерик узнал последним. Когда отчим стал кричать, мама – плакать, а тетя Ира с Лерой закрылись в своей комнате.

Валерик и Лев сидели на кухне и раз за разом обшаривали холодильник, чтобы жевать что-нибудь, не сидеть просто так. Наелись бутербродов с сыром, холодного плова, потом варенья прямо из банки, потом съели по несколько конфет.

Дядя Витя объявил Льву, что с тётей Ирой ему лучше. Что мать унылая, усталая, и он рядом с ней умирает. А тётя Ира – живая, весёлая, легкая...

Валерику было тогда уже девятнадцать.

Выяснилось, что Лев знал давно, а Лера тоже не знала.

Дядя Витя и тётя Ира уехали почти сразу: отчиму, как оказалось, предлагали хорошую работу в Москве. Он, кажется, и маме признался только от того, что надо было ехать и откладывать разговор стало невозможно.

Дети были уже совсем взрослыми. Льву исполнилось двадцать, Лере – четырнадцать. Оба отказались переезжать. У всех были друзья, свои интересы, свои планы. Лера кричала, что в дурацкой Московской школе скатится на двойки, потому что там все жлобы. Тетя Ира плакала и уговаривала её передумать. Убеждала, что и люди, и школы везде одинаковы. Лера не поддалась.

У Валерика было ощущение, что все эти споры, слёзы, утомительные переговоры, бумажная волокита с разводом и оформлением нового брака – только часть айсберга. Ему казалось, что ночью квартира полна почти неслышных голосов, что все продолжают договариваться и спорить за его спиной – но уже о чем-то совсем другом...

Он тогда уже начал изучать миксомицеты, и именно тогда ему начала сниться подвижная, умная слизь. Ему снилось, что мама, тётя Ира, дядя Витя, Лёва и Лера объединяются, чтобы стать этой слизью, и в темноте, подальше от света, движутся в квартире, как движется плазмодий под покровом прелых листьев: незаметно, не сдвигая ни единого листа, отыскивая еду и воду, отыскивая всё, в чём заключается жизнь.

Отчего не поехала Лера, уже год воюющая с матерью за право после школы поступать на актерский в Москве? Отчего не поехал Лев, который со своими отличными оценками мог бы, наверное, перевестись на факультет лучшего столичного вуза? Отчего мать не настояла и не выгнала чужих теперь уже детей? Валерик не знал до сих пор.

Знал только, что Лев, уже после сборов, отъезда и очередной перестановки мебели, подошёл к маме и сказал:

– Тёть Люд, ты не переживай, мы нахлебниками не будем. Отец сказал, что Леру будет содержать. Я тоже нашёл подработку, все деньги тебе буду приносить.

А Валерик стоял рядом и кивал, словно бы в знак того, что тоже не хочет быть нахлебником. Ему казалось несправедливым, что Лев и Лера теперь, вроде бы, взрослые. Живут как жильцы, платят маме деньги за еду и за квартиру. И только он оставался как будто маменькиным сынком. Ему тоже захотелось отдавать маме деньги, но денег у него никаких не было...

Лев предложил, чтобы они с Валериком, как прежде, заняли маленькую комнату, а мама с Лерой спали в большой.

Мама категорически отказалась. Молодые люди остались спать на детской двухярусной. Мама – за ширмой, а Лера, как принцесса, – одна в своей комнате.

Дядя Витя и тётя Ира никогда не приезжали. Наверное, им было стыдно. Лера и Лев навещали родителей по праздникам, но, приехав, отзывались о Москве неодобрительно и как казалось Валерику, с провинциальным снобизмом.

Потом уехал и Лев. Лера была уже беременна, живот выпирал из-под самой свободной одежды, а он всё-таки уехал.

Лев всегда хотел получить всё. Он занимался, как сумасшедший. Он всюду ездил с докладами, писал статьи в научные журналы, участвовал в конференциях: и студентом, и в аспирантуре. Валерик тоже занимался наукой, но не понимал, как можно быть таким активным. Главное, не понимал – зачем. Потом, когда Льва с его разработкой систем распознавания образов на основе нейронных сетей пригласили в Германию, понял. И снова стало обидно и завидно: Лев теперь был взрослым мужчиной с огромной по меркам Валерика зарплатой, с предоставленной университетом квартирой, а он, Валерик, хоть и учился точно так же и точно так же защитил кандидатскую, получал копейки на кафедре и в ботаническом саду, куда устроился с легкой руки Александра Николаевича.