Когда тетя заводила эту песню, дядя нехотя поднимался, одевался, не слишком торопясь, и уходил. Как только братья и дядя отправлялись по делам, в доме воцарялось спокойствие. Но тетя не успокаивалась: «Бедная я, бедная! Не знаю, куда голову приклонить. До чего же надоели эти детишки Пак. Воздуха не хватает». Она выпячивала грудь и открывала все двери — так, словно и впрямь задыхалась.

Зимой тетя становилась еще неуёмней. Помыв после ужина посуду, она надевала пуховик мужа, обматывала вокруг шеи толстый шарф и отправлялась на рынок, а когда возвращалась, в сумке у нее всегда были деньги.

— Что за грязное ремесло! Люди занимают крупные суммы, а когда приходится отдавать малую толику, торгуются и злятся. Жалуются — дела, мол, идут плохо. Думают, я деньги лопатой гребу! Я возвращаю свои кровные и почему-то должна чувствовать себя виноватой, как будто краду их.

Всякий раз, возвращаясь с рынка и открывая сумку, тетя изображала уныние, но уже через секунду вываливала на стол старые мятые банкноты, от которых пахло перцем и рыбой, и складывала их в пачки и перетягивала резинками. Люди называли ее «ростовщицей».

Отец приехал за нами в самом конце зимних каникул.

Когда дверь с треском распахнулась и он появился на пороге со старой дорожной сумкой на плече и пакетом в пестрой оберточной бумаге в руке, читавший газету дядя снял очки и протер глаза, а тетя резко захлопнула пухлую амбарную книгу, куда заносила фамилии должников.

— Ну и ну! Кто это там? Калитка что, оставалась открытой?

Мы с Уилем лежали на полу и рассматривали комиксы. Вообще-то мы их просто листали, потому что и так знали наизусть, а сами слушали, как стучит под порывами ветра лист плексигласа, которым тетя закрыла окно с наружной стороны.

— Как же надоел этот грохот! Его даже на улице слышно.

Отец вошел в комнату и выключил телевизор. Только тут мы поняли, что все это время он был включен.

В комнате внезапно стало тихо. Отец стоял на пороге. От его крупного крепкого тела исходил холодный металлический запах. Одет он был в блестящую черную кожаную куртку. Его запах мгновенно пропитал комнату, вытеснив затхлый аромат табачного дыма и кимчи. Все молчали, никто не смотрел телевизор, и, когда он вдруг умолк, наступила странная тишина. Тетя с разинутым от удивления ртом и дядя с очками в руке застыли, как полароидные снимки серого ненастного вечера.

Дядя спросил нашего отца, почему тот не предупредил о своем приезде, но сделал это из простой вежливости, потому что мой отец никогда не звонил и не писал. Он всегда объявлялся неожиданно, просто возникал на пороге, рывком распахнув дверь.

Своими огромными натруженными руками он взъерошил нам с Уилем волосы: «Все в порядке? Вы по мне скучали?» Он расхохотался, а я покраснела. Я не знала, все ли у меня в порядке и скучала я по нему или нет.

Ничего не ответив, я сквозь упавшие на лицо волосы бросила взгляд на улицу. Дверь осталась открытой, и я заметила, как по двору шустро пробежала крыса, закончившая обыск помойных баков.

Лицо у отца было осунувшимся и усталым. Он сказал, что всю зиму работал очень далеко, на строительстве плотины, командовал солдатами и заключенными. Река билась в скрепленные цементом валуны: если ветер достигал ураганной силы, водный поток мог разрушить все сооружение.

Отец рассказывал, что река зимой выглядит очень темной, и он не вынес бы ее вида без водки, описывал, как исчезают люди, унесенные порывом ночного ветра, или бурной водой, или взрывом динамита.

— Этим занимаются заключенные. И часто тонут в реке в безлунные ночи.

Когда я услышала слово «заключенный», в моем воображении возник образ непроницаемо черной тени со скованными цепью ногами, медленно бредущей по воде. Я даже видела, как она тонет, не успев издать ни звука. Я спросила, правда ли, что заключенных заковывают в кандалы, и отец рассмеялся:

— Ха-ха-ха, ты читаешь слишком много комиксов. Сегодня такого уже не делают.

От звуков голоса отца и его громкого смеха вибрировали тонкие перегородки. Этот голос перебарывал державшие нас взаперти холод, зимний ветер, бешенство перекрытой реки и боязнь темноты.

— Я забираю детей. Я нашел жилье и женщину. Ты был прав, старший братец. Я должен поставить крест на той, что бросила собственных детей, взять себя в руки и жить, как все.

— Так не годится! Ты должен сам заниматься дочерью и сыном! Сколько можно доверять их кому попало?

Дядя покачал головой.

Отец купил нам одежду. Уилю новые вещи оказались так велики, что рукава и брючины пришлось подворачивать три раза, с моими обновками все получилось наоборот. За зиму я очень выросла, а Уиль не прибавил ни сантиметра.