А еще Фрэнк, наша отрада, наш малыш, смышленость и красота которого выделяют его среди сверстников, так что незнакомые люди часто останавливаются и отмечают это вслух. Ему почти два года, но он все еще любит, когда его берут на руки, и тогда он пристраивает свою гладкую круглую щечку у моей шеи, бесконечно преданный своей маме. Он не любимчик, клянусь я Нику наедине, когда он улыбается и обвиняет меня в этом родительском злоупотреблении. У меня нет любимчиков, за исключением разве что самого Ника. Разумеется, это совсем другая любовь. Мои чувства к детям безусловны и беспредельны, и я, конечно же, в первую очередь буду спасать их, а не Ника, если во время отдыха на природе всех троих покусает гремучая змея, а у меня в рюкзаке будет всего две дозы противоядия. И тем не менее никто, кроме моего мужа, не вызывает у меня такого желания общаться с ним, быть рядом, смотреть на него — это небывалое чувство охватило меня с момента нашей встречи.

Через несколько минут прибывает наш ужин и наш счет, и мы с Ником встаем и выходим из ресторана в звездную, роскошную ночь. Начало октября, но ощущение скорее зимы, а не осени — холодно даже по бостонским меркам, — и я успеваю озябнуть в своем длинном кашемировом пальто, пока Ник подает служителю наш талончик и мы садимся в машину. Мы покидаем город и возвращаемся в Уэллсли, почти не разговаривая, слушая один из многочисленных джазовых дисков Ника.

Спустя полчаса мы останавливаемся на нашей длинной подъездной дорожке, окаймленной деревьями.

— Как думаешь, ты скоро освободишься?

— Трудно сказать, — отвечает Ник, ставя машину на тормоз и наклоняясь, чтобы поцеловать меня в щеку. Я поворачиваю к нему лицо, и наши губы встречаются в нежном поцелуе.

— Счастливой годовщины, — шепчет он.

— Счастливой годовщины, — отвечаю я.

Он отодвигается и, не сводя с меня глаз, спрашивает:

— Продолжение следует?

— Всегда, — говорю я, заставляя себя улыбнуться, и выхожу из машины.

Не успеваю я захлопнуть дверцу, как Ник прибавляет громкость, выразительно подчеркивая окончание одной части вечера и начало другой. Когда я вхожу в дом, в ушах у меня все еще звучит «Колыбельная листьев» Винса Гаральди: пока расплачиваюсь с няней, проверяю детей, снимаю черное, с открытой спиной платье и съедаю холодный стейк у кухонной стойки.

Много позже, приглушив свет у кровати со стороны Ника и забравшись под одеяло на своей половине, я лежу одна в темноте, вспоминая звонок в ресторане. Я закрываю глаза, гадая, неужели нас когда-нибудь постигнет неожиданная беда? Или, может быть, через сопереживание, тревогу, предчувствие мы ощутим ее приближение?

Я засыпаю, так и не узнав ответа. Не предполагая, что однажды вернусь именно к этой ночи.

ВЭЛЕРИ:

глава вторая

Вэлери понимала, что ей следовало сказать «нет», а если точнее, держаться этого решения, которое она приняла в ответ на первую дюжину просьб Чарли отпустить его на вечеринку. Он заходил с разных сторон, подергав в том числе за струнку жалости — «у меня нет ни папы, ни собаки», — а когда и это не сработало, прибег к помощи своего дяди Джейсона, заручиться поддержкой которого было нелегко.

— Да ладно тебе, Вэл, — сказал он. — Пусть ребенок повеселится.

Вэлери шикнула на своего брата-двойняшку, указывая на гостиную, где Чарли сооружал из «Лего» причудливую башню. Джейсон повторил свои слова, на сей раз драматическим шепотом, а Вэлери покачала головой, заявляя, что шестилетнего мальчика еще рано отправлять в гости с ночевкой, особенно в палатке на улице. Знакомое препирательство: Джейсон привычно обвинял сестру в том, что она слишком уж опекает и слишком строга со своим единственным чадом.

— Ты права, — улыбнулся ей Джейсон. — Я слышал, что в Бостоне растет число случаев нападения медведей на людей.

— Очень смешно! — отрезала Вэлери, продолжая объяснять, что она недостаточно хорошо знает семью того мальчика, а сведения, которые удалось выяснить, не очень-то ей понравились.

— Попробую угадать: они богаты? — подтрунивая, спросил Джейсон и подтянул джинсы, постоянно сползавшие с его тощих бедер и обнажавшие при этом резинку трусов-боксеров. — И ты против его общения с такими людьми?

Вэлери пожала плечами и отделалась улыбкой, недоумевая, как он догадался. Неужто она так предсказуема? И как, в миллионный раз спросила себя Вэлери, могут быть такими разными брат и сестра двойняшки, выросшие вместе, в одном доме под крышей из коричневой дранки в ирландско-католическом квартале Саутбриджа, штат Массачусетс? Они были лучшими друзьями и спали в одной комнате, пока им не исполнилось по двенадцать лет; тогда, освобождая место для сестры, Джейсон перебрался в мансарду, где вовсю гуляли сквозняки. Темноволосые, с миндалевидными голубыми глазами и светлой кожей, они даже выглядели очень похоже, и в младенчестве их часто принимали за близнецов. Однако же, по словам их матери, Джейсон вылез из ее утробы с улыбкой, а Вэлери появилась на свет хмурой и встревоженной, что и сохранялось на протяжении всего их детства: Вэлери — застенчивая одиночка, выезжающая на популярности своего всеми любимого, общительного брата, который оказался старше ее на четыре минуты.

И теперь, тридцать лет спустя, Джейсон оставался все тем же радостным, беззаботным оптимистом, который увлекался то одним занятием, то другим, часто менял работу, чувствуя себя совершенно свободно, особенно после смерти отца на последнем году их учебы в школе, когда отпала надобность притворяться. Классический пример человека, не желающего использовать свои возможности. Сейчас он работал в кафе в Бикон-Хилле, заводя дружбу с каждым, кто переступал его порог, приобретая друзей везде, где появлялся, как это, собственно, всегда и было.