– Это одна из причин, почему ты привлекаешь меня, - нежно сказала она.

– У тебя доброе сердце.

– Алисса -

– Да, я знаю. Я хорошо трахаюсь, и теперь ты не хочешь говорить об этом.

Черт побери, она должна быть более нежной. Удерживать свои эмоции под контролем и пользоваться своими мозгами, или он просто напросто убежит.

И снова тишина; но потом он удивил ее, спросив: - Что случилось с твоей мамой?

– Кто сказал?

Она вздохнула.

– Чертов Тайлер. Он не знает, когда нужно заткнуться.

– Две недели не большой срок для скорби.

Алисса колебалась. Ответить ему и тем самым открыться для возможной боли?

Не подпускать его к себе и закончить связь, получив тем самым шанс показать ему, что она была настоящей женщиной под подвязками?

– Мы не были близки. Ее отсутствие ничего не меняет в моей ежедневной жизни. Мы были одной крови, и я знаю, что должна чувствовать, будто ушла часть меня… как-то так, я полагаю. Когда я только узнала об этом, я испытала шок и отрицание. Злость захлестнула меня на несколько дней. Сейчас я просто чувствую… оцепенение.

Его пристальный взгляд смягчался.

– Ты все еще переживаешь.

– Я так думаю. Я никогда раньше никого не теряла.

Она обняла себя руками.

Когда она думала о смерти матери, то ощущала пустоту внутри. Но не могла заставить себя плакать. Может быть, прошло слишком много лет. Может быть, она была все еще слишком сердита.

– Аллергическая реакция, - пробормотала она.

– У моей матери была сильная аллергия на арахис. Кто-то добавил его, ей в пищу и … она не успела вовремя принять лекарство.

– Мне очень жаль.

Он потянулся через расстояние, разделяющее их, и схватил ее за руку.

Она сжала ее. Сейчас, когда она говорила о своей матери, это не было так тяжело.

– Я думаю, больше всего меня беспокоит понимание того, что она ушла, и мы уже не сможем разрешить произошедшее между нами. И оно никогда не будет исправлено.

– И ты сожалеешь о времени, которое ты провела, отдалившись от нее?

Важный, сложный вопрос.

– И да и нет. Я бы желала, чтобы все было по-другому. Но это невозможно.

Люк выпустил ее руку, чтобы снова сосредоточиться на дороге, и от отказа в его прикосновении, она ощутила острую боль. Почему она жаждет этого человека, который хотел ее гораздо больше, чем любил? И кстати, намного больше, чем уважал ее?

– Я знаю, это не мое дело, но она тоже… не одобряла твою профессию?

Алисса горько усмехнулась.

– Танцы у шеста это не профессия, это способ свести концы с концами. И нет, моя мать не знала. Я ценю то, что ты меня слушаешь, но ты ничего не можешь сделать, чтобы изменить тот факт, что у нас никогда не будет возможности поговорить еще раз.

– Твоя мама - одна из причин, по которой ты помогаешь другим танцовщицам улучшить свою жизнь?

– Нет. Я совершенствовалась для себя и только для себя. Я не предлагаю то дерьмо, как думают некоторые. Но если у этих девочек есть желание, я хочу, чтобы они улучшили их собственное положение, потому что они хотят большего для себя. Им понадобится сила духа, чтобы справляться с изматывающим графиком.

Люк кивнул.

– Звучит так, словно по восемнадцать часов в день.

– Как правило.

Он послал ей пристальный взгляд.

– Но ты делала это, и не раз.

– Как я уже сказала, у меня есть свой бизнес. И амбиции.

Алисса увидела момент, когда он понял.

– Так вот, что значит для тебя Bonheur. Ты хочешь… чего? Нормальной жизни?

– Уважения?

Люк слишком близко подобрался к истине, и это, вероятно, заставит его смеяться над ней. Наверное, он думал, что ее шансы на то, чтобы быть порядочной умерли, когда еще Клинтон был президентом.

– Это просто ресторан, - она слабо запротестовала.

– Нет. Bonheur твое счастье.

Она сглотнула. Он быстро догадался, в чем даже она боялась признаться себе, и тем более говорить об этом вслух. Будет ли он смеяться? Что ей делать, если ресторан потерпит неудачу, и она должна будет продолжать танцевать у шеста? Что произойдет, когда она станет слишком старой даже для этого?

– Мне не стыдно за себя, - отрезала она.

Он понял ее, но не полностью — и она не могла позволить ему этого.

Она хотела чувствовать его тело около своего, его сердцебиение рядом с ее. Она хотела его любви, и да, его уважения. Он мог быть таким сексуально-требовательным, каким хотел, но он не имел никакого права ожидать, что она просто вручит ему свою душу на блюдечке с голубой каемочкой. Он изучал ее прошлое, которое она никогда не обсуждала. Ни с кем. Болтовня об этом не собиралась изменять ее проклятую сущность. Да и кто нуждался в боли, от которой был лишь отрицательный результат?