Она никогда не спрашивала, а я никогда не говорил ей. Кроме того, она не хочет знать правду. Если притворство излечит эту семью, то пусть так и будет. Я думаю, что это - ерунда, но соглашаюсь с ними.

Миссис Гаттермен ушла с кем-то, оставив маму и меня, стоящих вместе.

Она наклоняется ближе ко мне.

– Застегни пуговицы, - шепчет она.

Я смотрю вниз на свою рубашку. У меня только две расстегнутые пуговицы. Я не готов спорить с мамой сегодня. Это не стоит того. Есть столько вещей, которые я должен отвоевать, бороться за проклятую пуговицу было бы смехотворно.

Застегнув рубашку, я взглянул на девушку-гота, прислонившуюся к стене. Я налил стакан имбирного пива и подошел к сестре. Я пытался держать улыбку так долго, как только могу, но мое лицо начинает болеть от усилий.

– Это, - говорю я, вручая ей напиток, - твой любимый.

Она качает черными как смоль волосами.

– Нет больше, не любимый.

Так что теперь я стою здесь с напитком, который никто не возьмет из моих рук. Я делаю глоток. Фу, гадость!

– Вкус как у лакрицы. Я не знаю: почему тебе всегда нравились в первую очередь такие вещи.
– Теперь я пью воду. Старую, добрую воду.

И это девочка, которая раньше пила лимонад и имбирное пиво и отказывалась есть цыпленка, не сдобрив его ее собственной смесью соуса барбекю, кетчупа, горчицы и сыра пармезан. Простая вода не подходит Лии, хочет моя младшая сестра того или нет.

Я стою около нее и пытаюсь взять себя в руки. Рай небольшой городок, но слово “вечеринка” собирает толпы людей.

– Здесь настоящее столпотворение сегодня вечером.

– Да. Мама превзошла себя, - говорит она.

– Папа и не пытался остановить ее.

Лия пожимает плечами, когда говорит:

– Почему он должен поступить именно так? Она будет по-прежнему делать это, в конце концов, это ее путь, - несколько минут стоит тишина, прежде чем я снова слышу голос Лии, - Они заставили тебя так обрезать волосы?

Я пробегаю ладонью по колючей стрижке под “ежик”.

– Нет.

– Эта прическа делает тебя похожим на хулигана.

Должен ли я сказать, на что похожи ее окрашенные темные волосы? Я кратко рассматриваю ее, но быстро понимаю, что ее чернота глубже, чем цвет ее волос. Начинать обсуждение этой темы на вечеринке не наилучший план действий. Лия переминалась с ноги на ногу.

– Брайэн устраивает вечеринку сегодня вечером у себя дома.

– Две вечеринки в Раю за одну ночь? И это мальчик, который уверен в том, что он изменился.

– Больше, чем ты предполагаешь, Калеб.

– Ты пойдешь к Брайэну?

– Ни за что.

Это настолько дерьмово, как если бы я пялился на кучку взрослых.

– Почему? Ты же собиралась туда?

Лия поднимает брови и смотрит прямо на меня. Я понял. Она не собирается идти.

– Ты, вероятно, должен следить за мамой, - говорит Лия, грызя один из ее черных ногтей.

– Зачем?

– Просто она взяла микрофон.

Словно в подтверждение, громкий, жужжащий звук раздается от крыльца, затем голос нашей матери вопит на весь двор:

– Спасибо за то, что вы все пришли, - она объявляет это с такой “изюминкой”, что заставила бы гордиться даже Королеву Англии.
– И за то, что приветствуете моего сына, Калеба, с распростертыми объятьями.

Распростертые объятья? Моя собственная мать не обнимала меня, если конечно это не происходило на общественном форуме. Но я не могу переварить другое. Больше, чем предстоящей встречи с моим куратором, я боюсь встать и начать говорить в этот микрофон.

Потому, что то, что мне не терпится сказать, будет поддельным или же фальшивым.

Я удаляюсь в сторону ворот. Когда я срезаю верхушку Парка Рая, я вытаскиваю мою странного вида рубашку из слишком узких брюк и расстегиваю все пуговицы на ней.

Это первый раз, когда я почувствовал полноценную свободу, так как я был дома.

Я могу идти, куда хочу, и расстегивать мою рубашку так, как я хочу. Со мной нет никого, кто наблюдал бы за мной и рассматривал меня или говорил со мной, либо глазел на меня. Как мне хотелось бы перемотать прошлый год и начать все сначала. Но жизнь не позволит этого сделать. Невозможно стереть прошлое, но я собираюсь попробовать и сделать так чтобы люди забыли.

Я достигаю парка и пристально смотрю на знакомый, старый дуб, на который я залазил, когда был ребенком. Дрю и я соревновались, кто поднимется выше. Я победил, но прямо перед щелчком фотоаппарата я упал на землю. У меня был гипс на руке в течение шести недель после того падения, но мне было все равно. Я победил.

Я поднимаю глаза, пытаясь найти, сломанную ветку. Здесь ли она еще, свидетельствует о том дне? Или дерево пережило достаточно сезонов, чтобы стереть прошлое? Вздох застает меня врасплох, когда я обошел дерево. Прямо передо мной, сидит, прислонившись к стволу старого дуба, Мэгги Армстронг.