Сорок восемь часов на вызовах и еще две зачистки. Элис хочет, чтобы я взял выходной и пошалил с ней, но я не могу. Я живу теперь на перкодане. Она довольна своей работой и целый день желает моего внимания. Ранее мы уже были вместе. Лежали вместе, наслаждаясь тишиной, друг другом и тем, что можно просто быть вместе и ничего не делать. Есть что-то чудесное в покое, безмолвии и морском бризе, колеблющем занавески на балконе.

Мне следовало бы вернуться домой. Где-то через неделю она снова начнет беспокоиться, сомневаться в себе, подстегивать себя к более упорным и продолжительным занятиям – слушать, чувствовать и погружаться в музыку, которая для кого-то, кроме нее самой, настолько сложна, что, скорее, напоминала бы теорию хаоса. Но в реальности, у нее есть время. Всё время в мире, и я счастлив от того факта, что пятнадцать лет – это совсем немного для того, чтобы подготовиться для чего-то столь же трогательно-прекрасного, как то, что сделали они с Телого.

Я хочу провести это время с ней, разделить с ней ее счастье. Но я не хочу возвращаться и спать под взглядом этого динозавра. Не могу.

Я звоню ей из машины.

— Элис?

Она смотрит на меня с экрана приборной панели.

— Ты домой едешь? Я могла бы встретиться с тобой за ужином.

— Ты не знаешь, где Мария взяла ту игрушку-динозавра?

Она жмет плечами.

— Может, в одном из магазинчиков на Пролете. А что?

— Просто… – я замешкался. – Не могла бы ты сходить принести его?

— Зачем? Почему бы нам лучше не повеселиться? Я в отпуске, недавно получила свой реджу и мне так хорошо! И если ты хочешь увидеть моего динозавра, то почему ты не приедешь домой и не посмотришь на него?

— Элис, пожалуйста.

Нахмурясь, она исчезает с экрана. Через несколько минут она возвращается, держа игрушку перед камерой и тыча ею мне в лицо. Я чувствую, как участился мой пульс. В патрульной машине свежо, но меня прошибает пот, когда я вижу динозавра на экране. Я прочищаю горло.

— Что написано на ярлыке?

Насупясь, она переворачивает тварь, пробегая пальцами по игрушечному меху, и демонстрирует ярлык в камеру. Изображение нечеткое, но затем камера фокусируется и вот, ясно и четко: «Коллекционные предметы Ипсвича».

Как я и предполагал, это вовсе не игрушка.

Женщина, которая заведует «Коллекционными предметами», наверное, самая старая из всех реджувеналов, которых я когда-либо встречал. Морщины на ее лице выглядят настолько похожими на пластик, что невозможно сказать, настоящее ли это лицо или маска. Ее глаза – как запавшие маленькие синие угольки, а глядя на ее белые волосы, я думаю о свадебной фате из белого шелка. Ей, должно быть, были все девяносто, когда грянуло время реджу.

Несмотря на название, «Коллекционные предметыИпсвича»заполнены именно игрушками: с полок таращатся куклы с разными лицами, формами тела и цветом волос на голове, некоторые из них мягкие, некоторые выполнены из твердого яркого пластика; игрушечные поезда, едущие по миниатюрным путям и выплевывающие пар из крохотных труб; фигурки героев древних фильмов и комиксов, застывшие в геройских позах: Супермэн, Дельфина, Рекс Мутинус. И – под стеллажом с вырезанными из дерева машинками – корзина, полная мягких игрушек-динозавров – и зеленых, и синих, и красных. Тираннозавр Рекс. Птеродактиль. Бронтозавр.

— У меня есть еще несколько стегозавров в подсобке.

Я вздрагиваю и поднимаю взгляд. Старуха наблюдает за мной из-за прилавка, изучает меня своими пронзительными синими глазами, как старый морщинистый гриф осматривает падаль.

Я выбираю бронтозавра и держу его за шею.

— Нет, этот подойдет.

Звенит дверной колокольчик. Раздвигаются двери магазина, и в них нерешительно входит женщина. Ее волосы собраны в пучок на затылке, а на лице нет никакого макияжа, и я даже раньше, чем она полностью проходит через двери, понимаю, что это одна из них. Мамаша.

Она прекратила принимать реджу недавно: выглядит по-прежнему свежей и молодой, несмотря на полноватость, которая появляется вместе с детьми. Но даже без баек об ужасах отказа от реджу, я понимаю, что она с собой сотворила. У нее усталый вид человека, находящегося в состоянии войны с целым миром. Ни один из нас не выглядит так и не имеет такого вот взгляда. Даже наркоманы имеют менее затравленный вид. Она пытается продолжать играть роль человека, которым она была прежде – роль актрисы или финансиста, программиста или биолога, официантки или кого-то еще, одевая одежду из своей прежней жизни, которая раньше сидела идеально, а сейчас не сидит, заставляя себя выглядеть как человек, который выходит на улицу без страха – и не преуспевая в этом.

Я замечаю пятно у нее на плече, пока она бродит между стеллажами. Оно маленькое, но сразу бросается в глаза, если знать, что ищешь: черточка зеленого цвета на кремовой блузке. Одна из вещей, которая никогда не случается ни с кем, кроме женщин с детьми. Ей не удается скрыть это, как бы сильно она ни старалась.

«Коллекционные предметы Ипсвича» и другие лавочки подобного рода – ловушка для таких, кроличья нора, ведущая в страну незаконного материнства, пятен от раздавленного гороха, звуконепроницаемых стен и тайных вылазок наружу, чтобы пополнить припасы и выжить. И если я буду достаточно долго стоять здесь, держа своего волшебного бронтозавра за шею, я смогу полностью погрузиться в эту реальность и увидеть, как наши миры накладываются друг на друга, смотреть на это странным двойным зрением – своим и тех женщин, которые научились превращать ящик от комода в колыбель и знают, как свернуть и скрепить булавками футболку, чтобы получился подгузник, а также знают, что «коллекционные предметы» – это детские игрушки.