— Ты сегодня с косами. Какие у тебя косы! Тяжелые косы. Дай мне поднять их на руке.

Я приблизился, подержал в руке косу, прижал к ней губы.

— Мне хочется расчесать твои косы…

Заглянул ей в глаза и молча спросил, помнит ли?

Опустила ресницы и улыбается… Не могу… Я должен обнять тебя крепко-крепко…

— Иди купаться. Простыня на перилах крыльца…

— Хорошо, хорошо… Джальма! Идем!

Дедушка сидит на бережку озера с длиннейшим удилищем.

— Клюет ли, дедушка?

— А-а, Енадий! Купаться?

— Да.

— Ну и смелая у тебя баба!..

— А что?

— Заплыла на тот берег… Как рыба плавает. Попала в тину, насилу вылезла… и всё хохочет. Смотри, тут дохохочется. Дна там нет…

Купаюсь, переговариваюсь с дедушкой.

— Долго ли прогостите у меня, милёнки?

— Напомнил, что — недолго. Так и сжалось сердце холодом. Неужели она уедет и… Ведь не может же это кончиться тем, что она уедет…

— Погостим, дедушка!

— Хлеба у меня только каравай… Надо в деревню… С недельку погостите, поди?..

— Хотелось бы…

Купался и думал: «Что мне делать, когда наступит время разлуки?.. Разлука! Неужели она придет и скоро? Что же делать?.. Что делать!..». Вернулся в избушку печальный от этой мысли и вздрогнул: Калерия возилась около своего дорожного чемодана…

— Ты… ты что делаешь?

— Навожу порядок…

— Зачем?

— Чтобы потом было легче уложиться…

— Ты думаешь об отъезде?

— Да, завтра вечером приедут лошади…

— Не приедут…

— Почему?

— Потому что я не велел.

— Очень глупо, голубчик, сделал. Придется посылать тебя же… или дедушку. Пей чай! Я уже напилась.

— Что ты читаешь?

— Так… письмо…

— От кого?.. Дай прочитать!..

— Нельзя.

— Я отниму…

— Не делай мне сцен ревности… Иначе я рассержусь…

— Ты нарочно мучаешь меня… Ты не любишь меня!..

— Я тебе говорила, что люблю, как умею, и, кажется, ты мог в этом убедиться. Других доказательств дать тебе не могу. Не порти недолгих часов, которые мы с тобой проведем здесь… Живи настоящим, а не прошлым и будущим. Прошлое — для стариков, а будущее…

— Будущее… для чего хочешь, только не для любви. У ней — только настоящее…

— Однако, ты очень уж просто смотришь на… на… на…

— А зачем надо «не просто»?.. Если будешь дуться, можно и скорее сделать настоящее прошлым…

— Как спокойно говоришь ты об этом!.. Да, это не язык любви…

Смолкли. О чем она думает? Не узнаешь. Где-то далеко ее мысли, не со мной. Может быть, она кого-нибудь любит, вот так же, как меня. Как-то, однажды, она сказала мне: «Моя любовь, как и сама я, капризна».

— Вот язык любви, — сказала она, подошла, поцеловала и прибавила: — Другого я не знаю… Говорю только на своем родном языке…

И опять показала кончик языка…

— Не ревнуй! Напрасно… Тебе позавидовали бы очень многие…

Хотелось рыдать… О чем? — не знаю… Бессильная тоска проползла в душу. Безумное желание слить в одном трепете свою душу с душой Калерии и почувствовать, что и душа ее — моя душа!..

— Я не могу овладеть твоей душой, как овладела ты — моей…

— Что же, милый, я могу сделать?.. Пройдет… Всё пройдет!.. И скоро душа твоя будет опять свободна…

Я схватил руки Калерии и стал с злобой ломать. Мне захотелось сделать ей физическую боль, потому что я не мог сделать ей другой.

— Больно! Больно! Опомнись!..

— Я могу убить тебя…

Вырвалась, рассердилась… На глазах слезы.

— Ты, пожалуй, захочешь бить меня, противный мальчишка!

Ушла в бор, а я упал на смятую траву и стал метаться, задыхаясь в тоске и бессильной злобе…

— Я убью тебя… убью!., убью!.. Господи, Господи, что мне делать? что делать?..

Не знаю, сколько прошло времени… Я плакал горячо и долго. Потом стих и только долго еще не мог остановить спазмы в горле и вздрагивал всем телом… И забылся в странном полусне: слышал пение птиц за окном, шум в бору, похожий на далекий морской прибой, слышал гудящую на стекле муху, но всё это было где-то далеко, непонятно, странно. Я плавал в волнах каких-то воспоминаний, прошлых, далеких и близких, и всё путалось: и радость, и горе, и смех, и слезы, и не знал я, счастлив или несчастлив я… Грезился смутно образ какой-то женщины, а, может быть, девушки, то светлый, то темный… беседка в палисаднике, столик, алгебра, золотая коса… беседка в саду, окно в гуще сирени, сидящая на крылечке печальная фигура матери… То склонялась надо мной белая, то черная, и одна плакала, а другая смеялась, и когда я протягивал губы к белой, она вдруг превращалась в черную. Отчего у тебя одна коса золотая, а другая — черная, как смола? Гудит пароход… Нет, это — муха… Смешно… Кто-то сильно толкнул избушку, какой-нибудь великан…

— Один?.. А где твоя краля-то?

— Ах, это ты, дедушка!

— Жареху принес: уточку… Пора обедать…

Я оглянулся и сразу вспомнил всё, что пережил, и прежде всего почувствовал, что нет Калерии…

— Не видал, дедушка, Калерии, моей Калерии?.. Ах, какой ты бестолковый!

— Не пойму слово-то…

— Жены, жены!..

— А-аа! Утром видел, как она в бор ушла… Неужели с тех пор не вернулась? Не заблудилась бы… Эко дело-то! Надо бы поискать, покричать… Кабы скоро дождичек не пошел: вся измокнет…