И что понравилось особенно – в комплекте с этим автоматом шел компактный прицел с эдаким рычажком, который перекидывал увеличение с нуля до четырех одним движением большого пальца стрелка. Причем на «нуле» прицел превращался в самый натуральный «ред дот».

– Прицел тоже канадский, «Elcan». – Хэнк продолжал гордиться успехами своей страны. – Американские спецсилы им пользуются, это два в одном и совсем не компромисс.

Ну да, раз – и вместо перекрестья светится ярко-красная точка, два – изображение приблизилось, проявилось перекрестье. И похоже, что за «ред дот» он вполне пойдет, вполне.

В общем, прицел скорее поразил – пока ничего подобного я в своей жизни не встречал. Ну да, двенадцать лет разницы. Впрочем, у меня есть и свой «ред дот», компактный Aimpoint, который я затрофеил еще в Гарден-Сити в Канзасе, так что тоже можно поставить. И к короткому автомату выдали голографический EoTech, так что прицелов у меня теперь с избытком.

– Этот автомат, – продолжал я для Насти, – он для всего. Основное оружие. И он достаточно короткий для того, чтобы входить с ним, например, в помещения, с моей другой винтовкой так не очень получится. Он создаст достаточную плотность огня, я могу поставить на него подствольный гранатомет, – я показал на лежащее рядом оружие, напоминающее ракетницу-переросток, – и тоже могу поставить глушитель. То есть, выезжая с Базы, например, я бы нес его на себе, а снайперку, – я опять показал на «марк-одиннадцать», – держал бы в качестве запасного оружия, в чехле. Как-то так.

К автомату прилагался глушитель, причем прочный. Наскоро перелистанное руководство подтверждало, что стрелять с ним можно и обычными, мощными сверхзвуковыми патронами, и звук все равно ослабнет. На те же тридцать децибел, как и у «марк-одиннадцать». Вспомнился наш советский ПБС, который при выстреле обычным патроном со ствола срывало и уносило далеко-далеко. Впрочем, ПБС старенький, ему сто лет в обед, а это все новое.

Она только хмыкнула и покачала головой. Но спорить не стала – она сюда все же из Отстойника со мной провалилась, а там жизнь учит ценить безопасность и возможность ее защитить. Ей тоже не раз пришлось защищаться, и стрелять приходилось и по тварям, и по людям. Я думаю, что она разговор завела исключительно с целью подколоть, а не всерьез.

– Теренс сказал, что ты теперь возглавишь оборону Базы?

– Предполагается, что да. – Я взял в руки автомат, выдавил штифт и сложил верхний ресивер. – Пока я, если быть честным, других кандидатур на эту работу не увидел. Я не всех знаю, конечно, но… – Я изобразил некое сомнение на лице, а заодно снял рукоятку взведения и выронил на ладонь болт-карриер. – Пока у них вообще никакого плана не было, кроме как хватать оружие и стрелять во врагов.

– Пока на Базу никто, кроме тварей, не нападал, а от них и стены неплохо защищают. Расслабились. Кофе будешь?

– Буду, конечно.

Зажужжала кофемолка, в трейлере запахло кофе.

– В общем, я рада этому, – сказала она, когда жужжание затихло. – Здесь все же немного другие люди и другие взгляды на жизнь. Здесь лучше чем-то выделиться. Если ты возглавил оборону, то уже вроде как сделал карьеру, понимаешь? Поднялся на ступеньку.

– Ну это везде так работает, просто не все в этом сознаются, – усмехнулся я.

Крышка на кофемолке откинулась, и запах еще усилился. Впрочем, я его немного перебил, спрыснув щетку вроде зубной составом для чистки. Взяв с салфетки затвор, я начал удалять с него консервационную смазку.

– Здесь это ярче выражено. Люди больше внимания обращают на то, who’s in charge [19] , хоть часто не подают виду. Вроде все приятели, но все равно все по полочкам.

– А ты осваиваешь язык, – засмеялся я.

– А куда деваться? – Настя засмеялась коротко. – На русском здесь только с тобой разговоры, больше никого нет.

– Там тоже? – спросил я, подразумевая городки в Альберте, в которые заселялись чужие.

– В Колд-Лэйке нет – точно, за два других городка и фермы не скажу, доподлинно не знаю. Но никого не встречала.

– Ладно, считай языковой практикой.

– Сколько лет практики?

– А как здесь течет время? – ответил я вопросом на вопрос. – Пока никто не заметил, насколько я понимаю. Если как там, – я мотнул головой, подразумевая место, откуда мы провалились, – то лет… пятьсот? Больше?

– Думаешь, что здесь тоже так? – Она замерла с ложкой в руке, которой насыпала молотый кофе в железный фильтр. – Странно… вроде уже давно можно было понять и привыкнуть, но я даже саму мысль не способна усвоить о том, что время может почти не двигаться. Дни идут, ночь за днем, день за ночью, – а время стоит. Как так?

– Потому что смена дня и ночи – это всего лишь движение светил, – вспомнил я как-то выданное мне объяснение. – А время – это время, оно существует само по себе. Смена дня и ночи за двадцать четыре часа – просто совпадение, а время может растягиваться, сжиматься, стоять и даже двигаться задом наперед. Ты ведь помнишь, что было у границ Тьмы?

– Помню, все я помню. Просто не получается уложить это все в мозгу.

– А и не надо укладывать, – пожал я плечами. – Просто оно есть так, как есть, совсем не обязательно пытаться все осмыслить. Я вот в детстве никак не мог вообразить понятия «бесконечность». Вселенная бесконечна… Я пытался представить, как ты летишь, летишь, летишь – и этот полет не закончится никогда. Так получалось. А потом пытался представить «вообще», как карту, схему, картинку, – и ничего из этого не выходило. Потому что в нашей жизни все конечно, а бесконечность из другого понятийного аппарата.