А вокруг кипела буйная, не знающая удержу парижская жизнь. Уличные дети с немытыми лицами бежали следом за торговцем сластями, монах с котомкой за плечами темпераментно торговался с дородной молочницей, стерва-покупательница в модном чепце лаялась напропалую со свечных дел мастером, уверяя, что тот пользуется салом мертвецов. В воздухе висели вонь, ругань, смех, крики, шутки, слышались призывные, нараспев, возгласы:

— Вот пирожки, хозяйка, вот сливы, налетай-ка!

— Отведайте паштет, на свете лучше нет!

— А здесь у нас горчица, что для всего годится, для карпа и макрели, чтоб только больше съели!

Скоро они выбрались из лабиринта улиц, и дорога пошла прямо, берегом Сены. Здесь было куда приятнее, чем среди серых стен, однако острее чувствовалось приближение зимы. Октябрь выжелтил платаны и клены, прошелся без жалости по кронам садов, щедро расстелил роскошный разноцветный, но такой недолговечный ковер. Сгорбившиеся ивы смотрели в стылые воды, ветер-хулиган разводил на реке мелкую волну. А главное — тишина: ни крика, ни шума, ни гама, ни брани. Только стук копыт, негромкое поскрипывание сидений да уханье английских рессор.

— А я, кажется, знаю, куда мы направляемся, князь, — шевалье отвел глаза от ландшафтов за окном. — Держу пари, в “Прекрасную молочницу”. — Он посмотрел на мрачного от недосыпа Бурова, лицо которого не выразило интереса, и улыбнулся тонко, интригующе. — Замечательнейшее место. Не знаю, правда, как насчет молока, но девочки там что надо. И кормежка классная. Раньше это была обыкновенная гостиница, дела которой шли так себе, ни шатко, ни валко. А потом вдруг хозяину пришла занимательнейшая мысль — устроить представление в алькове. Собственно, как представление… Игрища любви, на кои можно полюбоваться сквозь особые оконца. Что весь цвет Парижа и делает. А насмотревшись, естественно, спешит повторить увиденное в номерах, ангажируемых здесь же за бешеные деньги. Так что дела в “Прекрасной молочнице” идут неплохо, совсем неплохо. А кстати, вот и она. Я, дорогой князь, оказался прав…

Карета маркизы между тем вкатилась за добротный, огораживающий массивное трехэтажное строение забор и на некоторое время скрылась из вида. Бернар, действуя грамотно, двор гостиницы проигнорировал и остановился в сторонке, у кустов, не привлекая к себе внимания. Молодец, ему бы в наружке работать.

— Так, значит, говорите, здесь прилично кормят? — Буров вышел из кареты, покрутил головой, прогоняя сонливость. — Я готов это проверить.

Сейчас ему было не до высоких материй. Беспокойная ночь, философский камень, откровения колдуньи — все это отступило на задний план. Осталось только всепобеждающее чувство голода. А маркиза эта никуда не денется, похоже, она сюда причалила надолго…

— Ну тогда, князь, нам с вами по пути, — церемонно поклонился шевалье, и они пошли к массивным, ажурного литья, воротам.

До вечера еще было далеко, но во дворе гостиницы стояло уже изрядное количество карет — роскошных, инкрустированных, блистающих золотом и лаком. Форейторы и кучера держались чинно, с важностью, по их ливреям можно было понять:

— Вот прибыл граф Бертран де Лиль.

— Вот пожаловала герцогиня дю Платьер Мари Арман.

— Вот осчастливил всех своим визитом герцог Д'Эгийон Ролан дю Бриль младший.

Да, заведение и впрямь цвело и пахло. Дамскими надушенными перчатками, нижним ароматизированным бельем, гигиеническим, для обмывания чресел, уксусом, туалетными эссенциями и благоухающими резедой для вящего обоюдного удовольствия “английскими плащами”. А еще — окороками, паштетами, хорошим вином, доходящим на вертеле сочным мясом, раками, варящимися на медленном огне с луком, каперсами и…

— Да, пахнет славно, — восхитился Буров, когда они вошли в просторный, слабо освещенный зал и устроились в углу за дубовым столиком. — Посмотрим, посмотрим, как оно на вкус.

На глаз было не очень. Если в плане еды и питья все обстояло благополучно, то вот компания не радовала — вокруг сидели слуги, охранники, вшивота, все господа были наверху, где разворачивалось бордельное действо. Тем не менее и здесь было весело: развязно звучали голоса, дробно постукивали кружки, с чавканьем поглощалась жратва, с чмоканьем выпивалось вино. А на низкой сцене, показывая коленки, пела и приплясывала убогонькая этуаль:

Я маленькая девочка, и трам-пам-пам, и тру-ля-яя.

Была когда-то целочка, и трам-пам-пам, и тру-ля-ля.

Мы с папочкой играли, и трам-пам-пам, и тру-ля-ля.

И целочку сломали, и трам-пам-пам, и тру-ля-ля.

Вот так, три рубля. Коленки у певички были худенькие, голосок совсем никакой, однако почтеннейшая публика реагировала бурно и, не стесняясь, предлагала финансовую поддержку. Двое молодцов, что прибыли с маркизой де Дюффон, к примеру, кричали через весь зал: