Тогда сказал дон Пауло:

— Чтобы взять в руки Золотую Скрижаль, надо самому сделаться хотя бы ординарной книгой. Ведь, знаешь, Книга всегда больше, чем о ней воображают. Человек, подчиняющийся установлениям Книги, воплощающий их хотя б слепо, делает себя ее Буквой и Знаком, через него начинает идти в мир ее сила, ее алгоритм. Но это — так мало: через него должен идти свет! Либо люди должны соединиться в церковь, либо человек должен стать сам собой, вселенским бытием. Книга ведь — не ряд телеграфных строчек, а единство, хитро и неразрывно сплетенное. Вред книг в том, что они диктуют культурные стереотипы. Но и польза тоже. Аруд, свод порождающих моделей классического арабского стихосложения, и Мабиногион, собрание священных Главных Тем кельтского поэта, подобны мощному стволу дерева, который держит цветущие и привольно шумящие ветви. Читай с разбором. Ищи среди многих книг ту, что уже сама взялась читать тебя, которая, стоит тебе войти в нее, сама проникает тебе в плоть, преобразуя ее, становится тобой и растет в тебе, поднимая тебя на свою высоту. Врачует душу и тело, как взыскуемый красный порошок алхимиков.

MIXTURA VERBORUM, по словам дона Пауло, было девизом древних собирателей книг: излечение словом. Увы, продолжал он, ныне никто в Библе не способен заразиться книгой: да и где те книги, которые несут в себе благой вирус? Изида спрыснула Озириса мертвой водой, и он остался бесплоден.

И еще говорил дон Пауло:

— Искать счастья и прибытка в ближней жизни — наполнять ветром дырявый мешок. Единственное достояние человека, которое он может переправить через порог Чертога — он сам. На этой земле реально существуют только две вещи — ты и твой путь. Остальное либо иллюзия, либо производное от тебя и пути.

— Не покупайся на чужое восхищение, — продолжал он, — это сети, узы и путы. Сам их расставляй. Но будь искренен. Будь любезен с чужими и ищи своих. Прежде беседы почувствуй запах мысли, аромат чувства, исходящий от будущего собеседника: это куда надежней логики и магии слов. Помни: разум мира — безумие перед Богом, поэтому ищи друзей не разумом, а своим неразумием. Бойся полного совпадения взглядов — это по меньшей мере не плодотворно, а чаще всего — ложь, которая выдает себя мелочью, каплей, крошечным диссонансом. Если вы расходитесь во взглядах и тем не менее понравились друг другу — значит, вам даровано богатство. Но не пытайтесь замазать такие расхождения, что вам обоим неприятны, и сделать вид, что их нет: изнутри они способны разъесть любую дружбу.

О Боргес, Борджиа — сладчайший отравитель юношеских разумов!

Все другие люди уходили из жизни Эшу. Дон Пауло не ушел — его попросту съели.

Когда, по просьбе коллектива, состоящего, как говорилось, по преимуществу из дам, Боргеса уволили по собственному желанию, приложив к нему уйму почетных и похвальных грамот, персональную пенсию и очень милую казенную квартирку, тот же коллектив радостно выбрал из своей среды нового директора и его заместителя: разумеется, обеих — женского пола.

«Я подумаю об этом завтра утром, — сказал себе Эшу наподобие Скарлетт О’Хара, когда узнал, что его учитель бросил все дары Данаид и скоропостижно уехал из города (да, кажется. И вообще из Библа). — А сейчас я войду в сон, и дай-то мне благополучно переправиться на тот берег. Подушка моя тяжела моими и чужими снами…Благоприятен брод через великую реку…»

Сирр. Взгляд со стороны Библа

В мире Библиотеки постоянно велись дискуссии о том, было ли слово Сирр самоназванием или его придумали древние библиоты. Паронимическая аттракция, сиречь народная этимология, уверенно сближала его с сомнительными словами, обозначающими тайну (сирр) в языке убийц-асасинов, легендарное государство ереси, Сирию, иначе Ассирию, и не менее легендарного вавилонского зверя сирруфа, описанного, в частности, писателем Пелевиным. Тогда как их собственное имя, Библ, напоминало обо всем хорошем: о городе, породившем как письменность современного типа, так и всеобщую грамотность, о книгах и их хранилищах, о святынях национальной религии и прочем. Эти ученые споры были занятием приятным, слов нет, однако настоящей пользы от них не ожидалось.

Как Храм Больших Кошек был оборотной стороной Дома-Библиотеки с его хаосом и переплетением зал, комнат, тупиков, коридоров и туннелей, как книга с ее концепцией открытости и жаждой прочтения и углубления смыслов изначально противостоит библиотеке с ее стремлением собрать, сохранить, прибрать и оградить, так и Сирр, чем бы он ни был, связывался с Библом священным законом Орла и Решки.

Можно сказать и так: в Библе холили и лелеяли внешнюю, «переплетную» сторону текста, в Сирре — внутреннюю: невидимый скелет, особенное построение, костяк, заставляющий автора одевать его, подобно историческому антропологу, в единственно пригодную словесную плоть.

Употребление обоих ключевых понятий зараз (чаши колышущихся весов, канат, который перетягивают две равносильные команды) вытаскивало из ученой головы любого образованного библеца ряд антитез:

Шамбала и Агартхи,

Египет и Халдея,

Логос и Хаос,

разум и интуиция,

мораль и инстинкт,

ученость и варварство,

связь и разделение,

Symbolus и Diabolus.

Два полярных и поляризующихся названия казались Эшу названиями двух мифических племен, наподобие тех колен Израилевых — от начетчика Иуды и поэта Вениамина — которые остались и расплодились на земле, когда прочие колена растворились в безгласной пустыне. Или походили они на Ицхака и Измаила, сводных братьев, попеременно изгнанников и родоначальников, домоседов и странников, что от веку спорят о первородстве.

Связь между Библом и Сирром была нерасторжима до отчаяния. Библ был щепкой в глазу Сирра, Сирр — бельмом на глазу Библа (или наоборот, как пожелаете). Библ — пятно на солнце, Сирр — тень на Луне.

Истинное имя Сирра для каждого коренного библийца было — Страх. Страх каждую весну стоял над пограничными селениями зеленым туманом возрожденных рощ, обступал границы бурным цветением крокусов, тюльпанов и маков. Сизый туман, тонкий лиловатый пар над лощинами, теплая морось на полях, снег на горных пиках, что сторожат или скрывают границу, пышные бороды лишайников и подушки мхов в подземельях — все это был Сирр. Он дерзко прорывался через тусклое небо золотом и синью миража, обводил утренние холмы рыжим сиянием пожара, вечерние — пурпуром жреческой мантии. Нависал сверху, теснил со всех сторон. Воздух и то по временам пахнул Сирром. Сирр владел пространством и временем, сменой времен года, мыслями и снами — всем тем, что нельзя ощупать руками, измерить метром и раскроить ножницами.