– Не знаю. Может, вам покажется, что я полоумный. Может, меня посадят на электрический стул за такие мысли. Но только я не жалею, что убил. Хоть ненадолго, хоть на минуту я чувствовал себя свободным. Я что-то делал. Это скверно, я знаю, но мне было хорошо. Может, бог меня за это накажет. Пусть накажет. Но я не жалею. Я убил потому, что я боялся и зол был. Но я всю жизнь боялся и был зол, а после того как я убил ту белую девушку, я хоть ненадолго перестал бояться.

– Чего же вы боялись?

– Всего, – выдохнул он и закрыл лицо руками.

– Вы никогда в жизни не надеялись, Биггер?

– На что? Чего мне было ждать хорошего? Я ведь черный, – пробормотал он.

– У вас не было своей мечты о счастье?

– Почему? Была, – сказал он выпрямляясь.

– О каком же счастье вы мечтали?

– Не знаю. Мне много чего хотелось. Но только ничего этого нельзя было. Мне хотелось делать то, что делали белые мальчики после школы. Одни поступали в колледж. Другие шли в армию. А я не мог.

– Но вам хотелось быть счастливым?

– Понятно. Кому же не хочется?

– Но вы не верили, что это когда-нибудь будет?

– Не знаю. Я просто жил изо дня в день. Вечером ложился спать, утром вставал. Нет, иногда мне казалось, что это будет.

– Как?

– Не знаю, – ответил он голосом, который прозвучал как стон.

– Как же вы себе представляли счастье?

– Не знаю. Только совсем не похоже на то, что было.

– Разве вы не отдавали себе отчета в своих желаниях, Биггер?

– Ну, мне казалось, если я буду счастлив, я перестану всегда хотеть того, чего нельзя.

– А почему вы хотели того, чего нельзя?

– Не знаю. По-моему, это у всех так бывает. Вот и у меня было. Может, если б я мог заняться таким делом, как мне хотелось, все было бы хорошо. Я бы тогда не боялся. И не злился тоже. Не было бы ненависти к людям; и, может, мне тогда легче жилось бы на свете.

– Биггер, вы бывали в Клубе молодежи Южной стороны, в том, которому мистер Долтон подарил столы для пинг-понга?

– Бывал, да только на кой черт пинг-понг взрослому парню?

– Как вам кажется, этот клуб отвлекал вас от озорства?

Биггер откинул голову набок.

– Отвлекал от озорства? – повторил он слова Макса. – Да мы все свои дела там всегда и обдумывали.

– Вы когда-нибудь ходили в церковь, Биггер?

– Да, только очень давно. Когда я был маленький.

– Ваши родные – набожные люди?

– Да, мать чуть не каждый день в церковь ходит.

– А вы почему перестали ходить?

– Надоело. Пустое это все. Поют, кричат, молятся без конца. Да только не помогает. Все негры любят ходить в церковь, и никому это не помогает. Все равно у белых есть все, а у негров ничего.

– И вы не замечали, что, когда вы бываете в церкви, у вас становится легче на душе?

– Нет. Мне этого и не нужно было. Это только у бедных в церкви становится легче на душе.

– Но ведь и вы бедны, Биггер.

Снова глаза Биггера загорелись лихорадочным гордым блеском. – Я не такой бедный, – сказал он. – Но ведь вы сами говорите, Биггер, если б вы попали в такое место, где вы не чувствовали бы ненависти к себе и не ненавидели бы других, вы бы могли быть счастливы. В церкви вас никто не ненавидел. Почему же вы не находили там облегчения?

– Я хотел быть счастливым здесь, на земле, а не в другом месте. Такого счастья мне не надо. Белым людям на руку, если негры набожны: они тогда могут делать с нами, что хотят.

– Несколько минут назад вы сказали, что за убийство вас бог накажет. Значит ли это, что вы верите в бога?

– Не знаю.

– Вас не страшит, что будет с вами после смерти?

– Нет. Но мне не хочется умирать.

– Разве вы не знали, что убийство белой женщины карается смертью?

– Знал. Но она меня так измучила, что мне было все равно.

– Вы искали бы утешения в религии, если бы знали, что она может вам его дать?

– Нет. Я и так скоро умру. И если б я был набожный, я бы уже умер.

– Но ведь церковь обещает вечную жизнь?

– Это для тех, кого много били.

– У вас есть такое чувство, что вы могли что-то сделать в жизни, но только у вас не было случая?

– Может, и есть; только я не прошу, чтоб меня жалели. Никого не прошу. Я негр. У негров случая не бывает. Я вот думал, что мне выпал случай, рискнул и проиграл. Но теперь уже мне все равно. Я попался, значит, делу конец.