Герр Фишер оттолкнул бойцов, помогших ему встать, и подошел к гестаповцу. Лицо его было разбито, одежда изорвана, и все-таки он держался с достоинством.

— Меня зовут… — Слова давались с трудом. Губы кровоточили, язык распух, во рту пересохло. Ужасно хотелось пить. — Меня зовут Исаак Фишер, — выговорил он со второй попытки.

— Я вас знаю, — оборвал гестаповец. — Почему вы обратились ко мне?

Чтобы справиться со следующей фразой, Фишеру пришлось отхаркаться. Гестаповец брезгливо скривился.

— Потому что вы представляете власть. — Голос Фишера скрипел наждаком. — Я хочу подать жалобу.

Толпа безмолвно ахнула. Одних поразила его отвага, других — наглость. В толпе прокатился злобный шепоток: слыхали, жид ябедничает!

— Жалобу? — холодно переспросил гестаповец. — Чем вы недовольны?

Фишер опешил. Невероятно. Голова плохо соображала, однако столь грубого безразличия он не ожидал. Он и его жена, немолодая женщина, у всех на глазах подверглись нападению банды юнцов.

Чем недоволен? Фишер напрягся, формулируя ответ.

Еще два месяца назад молодчиков, что стояли за его спиной, надолго упекли бы в тюрьму.

— Эти люди помешали мне войти в мой магазин, — наконец сказал он.

— Минуту. — Гестаповец повернулся к фотографу, которого штурмовики вытащили из толпы.

Фишер нашел в себе силы возмутиться:

— Но…

— Говорить, лишь когда я разрешу, никак иначе! — рявкнул гестаповец. Тон его сообщил, что, вопреки претензии на официальность, он столь же опасен и непредсказуем, как давешние мучители.

Фишер умолк.

— Кто вы? — спросил гестаповец человека с фотоаппаратом.

— Я есть американский гражданин, — на скверном немецком ответил тот. — Я есть сотрудник «Нью-Йорк таймс», и ваши люди не иметь права меня хватить.

— Дайте камеру. — Гестаповец протянул руку в черной кожаной перчатке.

— Так невозможно! Я есть аккредитован на фотореп…

По кивку гестаповца штурмовик сдернул кожаный ремешок с шеи репортера и вручил фотоаппарат начальнику.

— Камера быть собственность… — начал американец, но смолк. Продолжать было бессмысленно, поскольку гестаповец вынул кассету и засветил пленку. Затем все вернул владельцу.

— Вот ваша собственность. Все в порядке, не так ли? Мой коллега из министерства образования и пропаганды охотно ответит на любые вопросы касательно необходимой полицейской акции, свидетелем которой вы стали.

В сопровождении гестаповского спутника, рассыпавшегося в извинениях и оправданиях, возмущенного американца отвели в сторонку.

— Еврейская провокация… — стрекотал чиновник министерства пропаганды. — Необходимая предупредительная акция ради сохранения общественного порядка… Евреев попросили убрать последствия их собственного вандализма.

Гестаповец повернулся к Фишерам:

— Можете войти в свой магазин.

— Господин, вы, как я понимаю, полицейский, — начал Фишер. — Эти люди действовали противозаконно. Бойкот добровольный…

— Герр Фишер. — Гестаповец вплотную придвинулся лицом к Фишеру. Тихий голос его был страшнее любого крика. — Вы получили приказ от офицера прусской политической полиции. Предлагаю немедленно его исполнить. Иначе я вас арестую за нарушение общественного порядка и, поверьте, вы раскаетесь, оказавшись под надзором этих парней. Давай, жид, бери свою жидовку и ступай в свой жидовский магазин.

Фрау Фишер тихонько потянула мужа за рукав.

— Пожалуйста, пойдем, Исаак, — прохрипела она. — Нас отпускают. И я страшно хочу пить.

Фишер слегка поклонился гестаповцу и взял жену под руку. На ватных ногах, аукавших болью в ободранных коленях, они зашагали к двойным стеклянным дверям главного входа.

На часах 9.05.

Тридцатипятиминутная задержка.

Впервые в своей истории универмаг Фишера открылся с получасовым опозданием.

Двери распахнулись.

За стеклами маячили бледные лица персонала. Такие знакомые лица, искаженные страхом.

Швейцар.

Охранник.

Старший приказчик, через две недели собиравшийся на пенсию. После сорока лет службы. Подарок ему уже у гравера.

Все служащие-евреи были на местах. В ожидании предполагаемого визита императрицы Августы Виктории с восьми пятнадцати они стояли за прилавками, сидели за кассами.

Красивые, молодые. С отменной выправкой. В чудесной униформе. Девушки — в пилотках, придуманных лично фрау Фишер.

И ни одного покупателя. Магазин-призрак. Впервые за свою историю тихий в рабочее время.