— Спасибо, — сдавленно произнес он и одним глотком опустошил бокал.

И неужели они всегда будут помогать мне в этом?

— Если хочешь, ты можешь поехать домой, — сказала я, — спасибо, что пришел.

— О нет, — ответил он, поднимаясь, — я намерен доставить тебя в сохранности, как меня и просили.

И Робин отправился за следующей порцией спиртного.

Я небольшими глотками пила из своего бокала и думала о том, что жизнь уже никогда не будет прежней. Какое же это замечательное чувство — любовь!

Так или иначе, нам нужно было провести время.

— А как тебе Виргилия? — спросила я.

— Кто?

— Его жена в пьесе.

— Очень удобно, — сказал он, поглаживая бокал. И мрачно добавил: — Иметь жену.

— Красивая, как считаешь?

— О да, — ответил он. — Жены, они красивые.

— И имею в виду пьесу, Виргилию…

— Что? Ах эта… Слишком толстая.

— А как тебе момент, когда он взял за руку Волумнию?

— Кого?

Разговаривать так было ненамного лучше, чем беседовать с пустым стулом.

— Волумнию, его мать.

— Правда? — спросил Робин. — Она была там?

Я обращалась к пустому стулу.

Он водил пальцем по краю стола, словно напряженно размышляющий Архимед.

— Знаешь, когда он сказал… — я не очень хорошо помнила этот момент, — что-то о том, что он поклялся отдать… Что это не следует называть отречением. Какой это был красивый момент!

— Пора идти, — сказал Робин, поднимаясь. Он немного покачнулся, но потом выпрямился. И мы пошли.

Я чувствовала радость и волнение одновременно, словно мне предстояло очнуться ото сна или пережить нечто подобное, — как будто я была одной из поэтических героинь-бутонов, готовых превратиться в цветок.

Ночь была необычайно теплая, и мы шли по мосту в сторону Стрэнда, не обращая внимания на проезжающие такси. Вода казалась черной и гладкой, лишь изредка по ней пробегала серебристая рябь. Облака закрывали только часть неба, и видно было, как луна подсвечивала размытые границы тумана. Я нисколечко не озябла, была полна энергии и не возражала против того, чтобы идти пешком всю дорогу до дома Джимбо, вот только это заняло бы слишком много времени. А мне больше всего на свете хотелось оказаться рядом с Финбаром.

Когда мы почти перешли мост, Робин, все это время хранивший полное молчание, заявил ни с того ни с сего:

— Ты как маленькая острая игла в моем боку. Всегда.

— Мне жаль, — смиренно произнесла я.

— Жаль! — закричал он. — Ради Бога, женщина! Именно сегодня ты решила сообщить мне, что любишь его!

Крик привлек внимание проходившей мимо пары, и они заторопились прочь, как пара испуганных мышей. Я прокричала им вслед извинения.

— Робин, — сказала я, — думаю, нам следует взять такси.

— Ты думаешь, — возмутился он, — думаешь… Твоя беда в том, что ты не думаешь. И никогда не думала. Ты и твое нелепое поведение! Посмотри, куда это тебя привело. И меня. Боже мой, я даже уехал в Канаду из-за тебя. Посмотри, что со мной стало!

К счастью, недалеко оказалось такси. Я остановила его.

— Садись, — сказала я, — ты пьян. Давай садись.

— Нет.

— Робин. — В моем голосе звучало предостережение.

— Нет.

Я открыла дверцу и втолкнула его внутрь, он вполне аккуратно сложился в углу сиденья.

— Куда едем, дорогой? — спросил шофер.

— Веди себя хорошо, — сказала я Робину. — Где адрес?

— Я тебе не скажу, — захихикал он.

Я ткнула его пальцем в живот. Он закрыл глаза и покачал головой.

— Слишком поздно, — злорадствовал он, пока я рылась в кармане его брюк. — Убери свои руки, оставь мое тело в покое, оно больше тебе не принадлежит.

Я была в ярости и пылала от смущения, потому что шофер развернулся и с удивлением смотрел на нас.

— Обычно бывает наоборот, — заметил он холодно. — Ты собираешься ехать или намерена тискать его всю ночь? Мне все равно, потому что счетчик включен…

Наконец я нашла карточку и со всем достоинством, которое смогла собрать, — а его осталось не так много, — зачитала адрес.

— Робин, — сказала я, — как только мы доберемся туда, ты отправишься домой.