Печально, но это так, рассуждал Дюрталь. Что касается госпожи Гюйон, я не считаю ее ни замечательной писательницей, ни святой. Она, незадачливый отпрыск истинных мистиков, мнила себя униженной и, конечно, ей не хватало смирения, которым возвеличились святая Тереза и святая Клара. Но она все же пламенела, была исполнена Христом, не походила на благочестивую куртизанку, елейную придворную ханжу, вроде Ментенон! Какой, в сущности, особенный религиозный век! На всех святых его лежит неприятный отпечаток благоразумия и благонамеренности, многоглаголания и холода. Святой Франциск Сальский, святой Винсент де Поль, святая Шанталь… Нет, мне милее святой Франциск Ассизский, святой Бернар, святая Анжель… Мистика XVII века родственна его напыщенным, уродливым храмам, его надутой, холодной живописи, торжественным стихам и вымученной прозе.

Да, но моя келья еще не выметена и не прибрана; сидя здесь, я, пожалуй, стесню отца Этьена. Идти гулять в лес нельзя, слишком дождливо. Первым делом надо отправиться в церковь и прочесть малое прославление Богородице.

Он так и сделал. Церковь в эти часы обычно пустовала. Монахи работали в полях или на фабрике. Лишь два коленопреклоненных отца так горячо молились перед алтарем Богородицы, что не слышали даже, как открылась дверь.

Дюрталь поместился возле них, против примыкающей к главному алтарю паперти и смотрел на отражения их в стекле, вставленном перед ракой блаженного Геррика.

В нижнем углу раки, возле святых останков, увидел он и свой облик.

Поднял на миг голову и заметил, что на серой и голубой амальгаме круглого окошка, прорезанного в ротонде за главным алтарем, обрисовывались знаки, выгравированные на обратной стороне медали святого Бенедикта, начальные буквы его наставительных формул, инициалы его двустиший. Исполинская, прозрачная медаль процеживала бледный день, просеивала его сквозь молитвы и, лишь освятив благословением патриарха, допускала в алтарь.

Среди его мечтаний зазвучал колокол. Оба трапписта направились к своим седалищам; входили остальные братья.

Церковь наполнялась — очевидно, прозвонил час секст. Показался игумен. Впервые встретил его Дюрталь со времени их беседы. Он, по-видимому, поправился, и менее бледный величественно шествовал в просторной белой рясе с капюшоном, украшенным фиолетовой кистью, а отцы склонялись перед ним, лобызая рукава своих ряс. Игумен подошел к своему месту, отмеченному деревянным посохом, прислоненным возле одного из сидений, и все осенили себя истовым крестным знамением, поклонились алтарю, после чего раздался молящий слабый голос престарелого трапписта:

— Deus in adjutorium meum intende [72] .

Тянулось богослужение, однообразно и чарующе колыхались славословия, прерываемые глубокими поклонами или размашистыми движениями рук, которые откидывали рукав ниспадавшей до полу рясы, чтобы освобожденная рука могла перелистывать страницы.

По окончании секст Дюрталь присоединился к посвященному.

На столе трапезной они нашли небольшую яичницу, порей в масле под мучным соусом, фасоль и сыр.

— Удивительно, как распространена в мире ходячая ложь о мистиках, — заметил Дюрталь. — Френологи уверяют, что у мистиков остроконечный череп. Форма его очерчена здесь явственнее, чем везде, ибо все они безволосые и бритые, и, представьте, среди них не больше яйцевидных голов, чем повсюду. Я рассматривал сегодня утром строение их черепов и не скажу ничего подобного. У некоторых они овальные и сплюснутые, у иных — грушеобразные и прямые или круглые. У одних заметны бугры, у других нет. То же и с лицами, которые могут показаться заурядными, пока не преображены молитвой. Если б трапписты не носили орденского одеяния, никто не угадал бы в них существ избранных, живущих вне современного общества, в недрах Средневековья, в целостном слиянии с Господом. Они выделяются духовно, но телом и лицом походят на первых встречных.

— У них все внутри, — ответил посвященный. — Я не вижу причин, почему плотским темницам, куда заточаются души избранников, надлежит отличаться от других.

Беседа мельком коснулась различных сторон траппистской жизни и остановилась на смерти в монастырях. Брюно поведал некоторые подробности.

— Когда настает смертный час, то отец игумен очерчивает на полу благословенным пеплом крест, и, прикрыв его соломой, кладут на нее умирающего, завернутого в саржевый покров.

Братья читают над ним отходную и в тот миг, когда он испускает дух, хором поют ответствие: «Subvenite Sancti Dei» [73] . Труп омывают, игумен совершает каждение, а в смежной комнате монахи поют заупокойные молитвы.

Затем усопшего облачают в его обычные одежды и торжественно переносят в храм, где он покоится с открытым лицом до назначенного дня погребения.

Шествуя на кладбище, братия провожает тело не похоронными песнопениями, не скорбными псалмами и сетующими молитвами, но затягивает «In exitu Israel de Egypto» [74] — истинный псалом избавления, ликующий гимн свободы.

Трапписта погребают без гроба, в шерстяной рясе, с укрытой капюшоном головой.

В течение тридцати дней пустует место покойника в трапезной. Его доля подается, как всегда, но отец привратник оделяет ею бедных.

— Ах! Какая счастливая кончина! — воскликнул посвященный. — Умереть в ордене, доблестно свершив свой долг, и получить вечное блаженство, согласно обещанию Господа нашего, данному святому Бенедикту и святому Бернару!

— Дождь перестал, — сказал Дюрталь. — Мне хочется побывать в часовне в конце парка, о которой вы раньше говорили. Как ближе всего пройти туда?

Брюно описал кратчайший путь, и Дюрталь, свертывая папиросу, направился к большому пруду, свернул влево по тропинке и очутился в глухой аллее.