Испуг охватил его, и он несдержанно вцепился в локоть Табурина.

— Она… Она… Это — она?

— Молчи! Молчи, Миша! — обнял его Табурин. — Обо всем этом — потом! Сейчас главное для тебя — силы! Собери все силы, потому что… Но помни и знай: так или иначе, но это — конец!

Борс сидел за своим столом и, впившись глазами в беспорядочные листы бумаги, сосредоточенно и напряженно разбирал неровные и неразборчивые строки. Иной раз, затрудняясь прочитать какое-нибудь слово, он брал лупу и смотрел через нее. Его подгоняло нетерпение, и глаза хотели не идти, а бежать по строчкам, чтобы как можно скорее прочитать письмо до конца, но он твердо сдерживал себя и, сдвинув брови, сжав губы, читал медленно, вдумываясь в прочитанное и время от времени возвращаясь назад.

Табурин сидел у другого края стола и, ерзая на месте, ждал, пока Борс прочитает все до конца. Его тоже охватывало нетерпение, и ему хотелось как можно скорее начать говорить и обсуждать. Он подергивался и крутился в своем кресле, посматривая на Борса, пытаясь увидеть хоть что-нибудь на его лице, но ничего увидеть не мог.

Наконец Борс кончил, собрал листы и, подумав с полминуты, поднял глаза.

— Это признание! — сказал он. — Признание полное и несомненное. Теперь все ясно.

— От первого шага и до последнего! — подтвердил Табурин.

— Когда вы получили это письмо?

— Еще позавчера. Но я знал, что вы уехали и вас нет в городе. Я накануне, как только узнал о самоубийстве, хотел тотчас же повидаться с вами, но из дома мне сказали, что вас нет. Я попросил сообщить мне о вашем приезде, чуть только вы вернетесь, и…

— Вы уже показывали кому-нибудь это письмо?

— Нет, никому.

— Странно, что она написала его вам, а не следователю! Разумнее было бы послать его Поттеру.

Табурин усмехнулся.

— Вы представляете себе, какой она была в последние дни? Разве она могла думать и поступать разумно?

— М-да! — неопределенно протянул Борс.

— Как вы видите, — не то Борсу, не то себе пояснил Табурин, — штемпель на конверте — 11 утра. Вероятно, она бросила письмо в ящик ночью, когда ехала чуть ли не в беспамятстве.

— В беспамятстве? — вслух подумал Борс. — Однако она, надо полагать, еще дома догадалась наклеить марки и отправить письмо со специальной доставкой. Почему она так торопилась? Почему ей было надо, чтобы вы получили его как можно скорее?

— Надо? Я не думаю, что ей тогда было надо хоть что-нибудь!.. А просто она была в горячке! «Скорее, скорее!» Вот, вероятно, ее единственная мысль или, вернее, единственное чувство в эту ночь.

— Да, очень может быть.

Борс поднял листы и пересмотрел их, не читая.

— Признание полное! — повторил он. — И надо отдать ей справедливость: она не забыла ни о чем. Письмо хаотичное, читать его трудно, но сказано в нем все.

— Даже про облатку, которую она наклеила себе на язык, когда говорила из Канзас-Сити, не забыла! — одобрил Табурин.

— Прием старый и почти детский! — усмехнулся Борс. — Когда мы были еще мальчишками и хотели мистифицировать кого-нибудь так, чтобы нас не узнали по голосу, мы клали под язык пуговицу или горошину. Но сознайтесь, что она была необыкновенная женщина!

— Уж чего необыкновеннее! — пробурчал Табурин. — Одна на миллион! Да и того меньше!..

— Что это? — спросил себя Борс. — Беспринципность, цинизм или полная аморальность?

— И то, и другое, и третье… А сверх того еще четвертое, пятое и десятое!..

— Как мало ей было нужно, чтобы решиться на такое дело! — с горечью и грустью продолжал свою мысль Борс. — Деньги, ревность и страх перед тем, что любовник променяет ее на другую… Вот и все!

— В ее возрасте страх перед потерей любовника — страшная штука!

— Да, конечно! Тем более, что и любовник был не совсем обыкновенный, и любовь была черт знает какая! Не любовь, а сплошная патология!

— В этом деле все патология! Но только, — вдруг спохватился Табурин, — вы… Нельзя ли сделать так, чтобы роль Миши как-нибудь затемнить? замять? Его, конечно, будут допрашивать, так нельзя ли, чтобы помягче и поосторожнее допрашивали? Надо же пожалеть мальчика!..

— Об этом не беспокойтесь! Там люди тоже что-то понимают и чувствуют. Не бессердечные же там люди!

Табурин не выдержал, встал с места и начал ходить по комнате.

— Патология! — воскликнул он, останавливаясь. — Сплошная патология! Любовь к мальчику, извращенность и… коньяк! А с другой стороны вывороченная наизнанку натура и… никаких нравственных устоев и преград! Вот и сорвалась! Вот и не выдержала!

— В час убийства она была сильная! — продолжал думать вслух Борс. — Воображаю, как в этот час все было в ней собрано в одну точку и сжато в кулак: воля, мускулы, нервы, сердце… Цель овладела ею, крепко держала ее в этот час и подавляла в ней все другое. А потом, конечно, все оборвалось: реакция! Я, помню, когда-то спасался от бешеной собаки и бежал от нее… Всего 30–50 шагов, но как я их бежал! Что есть силы, что есть духу! Каждым мускулом бежал, каждым нервом! А когда вбежал в дом и захлопнул за собой дверь, то не мог уже стоять на ногах: упал на пол от бессилия! Вот и с ее душой тоже так стало: упала в бессилии!