— А я думала, что вы уехали…

Виктор неопределенно пояснил неудачной выдумкой, почему он остался, но о росе умолчал. Он еще дома решил, что не скажет о ней: «Нельзя же, никак нельзя! — сообразил он. — Ведь это же ей будет обидно и даже оскорбительно: я совсем не из-за ваших именин, а из-за росы не поехал!» Но то, что он ответил неопределенно и уклончиво, Юлия Сергеевна истолковала по-своему, как ей хотелось: он не уехал именно для того, чтобы в этот день быть у нее.

— Нет, вы в самом деле не хотите ни чаю, ни кофе?

— В самом деле!

— В самом-самом деле?

— В самом-самом деле!

Потом в комнату вошла Елизавета Николаевна и, широко раскрыв дверь, вкатила Георгия Васильевича в его кресле. Виктор сразу вскочил и подбежал помочь, но Георгий Васильевич весело запротестовал:

— Не беспокойтесь, не беспокойтесь! Не такой уж я беспомощный, как вы думаете. Дверь открыть мне, действительно, трудно, а с колесами я сам чудесно справляюсь. Привык! Наловчился!

— Кати свои колеса ко мне! Поближе! — позвала его Юлия Сергеевна.

Георгий Васильевич весь день был в благодушном настроении: «Юлечкины именины!» И ему стало радостно оттого, что она, чуть он появился в комнате, позвала его: «Иди ко мне! Поближе!» Он взял ее руку и стал поглаживать. И Юлия Сергеевна легким движением пальцев отвечала на его поглаживанье, прислушивалась к себе и удивлялась: все то, что появилось в ней в ту минуту, когда она неожиданно увидела Виктора, вдруг ушло, словно ничего в ней и не было. И она безо всякого смущения смотрела на Виктора и слушала, что он говорит. Ей стало очень мирно и покойно. Она обняла Георгия Васильевича за плечи и потянулась к нему щекой. Было неудобно так сидеть, кресло с колесами мешало, но она не замечала, что ей неудобно.

Виктор все же не утерпел и начал рассказывать про росу. Но не говорил, что рассказывает о сегодняшнем дне, а заменял «сегодня» неопределенным — «на днях». Рассказывал с увлечением и очень хотел, чтобы все пришли в восторг от того, как блестела роса. Но найти нужных слов не мог и досадовал на себя за то, что не умеет передать ни блеска росы, ни своего восхищения. И часто повторял только одно: «Нет, алмазы так не блестят! Куда им!»

— А замерзшее стекло в окне! — поддержал его Георгий Васильевич. — Видали вы замерзшее стекло, когда на него светит зимнее солнце? Такая игра, такой блеск, что все алмазы, действительно, должны сгореть со стыда и поскорее спрятаться. Уверяю вас.

— А вот я возьму как-нибудь зимой замерзшее стекло и надену его на себя! — весело рассмеялась Юлия Сергеевна.

И оттого, что Георгий Васильевич и Виктор говорят одно и понимают одинаково, ей стало радостно. «Они оба, оба!» — повторяла она про себя. Что именно — «оба»? Значило ли это, что они оба равно одинаковы для нее, равно близки ей, и она их равно чувствует? Слово «оба» радовало ее и что-то не только объясняло ей, но даже что-то доказывало. В этом слове был для нее определенный смысл, благосклонный и решающий. И она несколько раз повторяла про себя: «Они оба! Оба! Как мне хорошо сейчас!»

Виктор посидел недолго, встал и начал прощаться. «Уходит? — с легкой болью подумала Юлия Сергеевна. — А разве… разве…» Конечно, ничего не могло быть сейчас, и она сама ничего сейчас не ждала, но посмотрела растерянно и немного жалостливо.

— Спешите? Некогда? — ласково поднял на Виктора глаза Георгий Васильевич. — Начальство только на часок отпустило? А вы вот приходите вечерком… Мы гостей не ждем, а если кто-нибудь придет, рады будем. И Борис Михайлович обещал вечером зайти.

Юлия Сергеевна пошла проводить Виктора и остановилась на патио. Виктор тоже остановился. Оба посмотрели друг на друга. Но не сказали ни одного того слова, которое оба хотели сказать. Только чувствовали, что такое слово в каждом из них есть.

— А разве на самом деле можно? — нерешительно спросил Виктор.

— Что?

— Приходить… Можно мне прийти вечером?

— Конечно! — сразу же, даже чересчур быстро ответила Юлия Сергеевна, вскинув на него глаза.

И почему-то понизив голос, скорее шепнула, чем сказала:

— Приходите!

Она вернулась в комнату, и комната показалась ей опустелой, хотя там была и мама, и Георгий Васильевич. Но она вспомнила: «Вечером!» И почувствовала облегчение, какое чувствуют, когда находят то, что потеряли. «А разве будет что-нибудь вечером? — недоуменно спросила она себя. — Ну, настанет вечер… Он придет и… Что же? Будем пить чай, разговаривать… А больше ведь ничего не будет!»

Это «будет» не имело ни содержания, ни образа, но чем неопределеннее было оно, тем упорнее она его чувствовала, как будто уже знала, что именно может быть и что именно «будет». Села в дальнее кресло, не слушала, о чем говорила Елизавета Николаевна с Георгием Васильевичем, и ушла в себя.

Потом приходили другие гости. Она сидела с ними, угощала их, говорила о пустяках, но все время ловила себя на том, что ждет. Она ждала вечера и знала, что ждет вечера. И когда день пошел на убыль, она стала взглядывать на часы чаще, чем это было нужно.