— Ты говоришь, что это вчера началось? Какое же это было число? Сегодня третье? Значит, второго? Да? Обязательно надо запомнить этот день, надо даже записать его, потому что теперь ведь каждый день надо следить и отмечать… Я целый дневник начну вести, все буду записывать! Господи! Ты рад, Горик? Рад? Ну конечно же, рад! Правда?

И если бы в эту минуту кто-нибудь сказал ей о Викторе, о «нашей площадке» и, особенно, о «завтра», она искренно не поняла бы: разве все это есть?

Врач приехал в тот же вечер и сказал, что ощущение иголок в руке — важный и многозначительный признак. Но осторожно посоветовал не делать выводов и не позволять себе преждевременно надеяться, хотя намек на надежду, конечно, есть.

Осмотрев Георгия Васильевича, он остался один с Юлией Сергеевной и прочитал ей целую лекцию: что делать, как вести себя и чего остерегаться.

— Главное, его надо тщательно охранять от впечатлений: от сильных и неожиданных. Бойтесь любого толчка, даже ничтожного. Он должен быть душевно ровен, вот как бывает ровная температура в комнате. Вы меня понимаете? Пусть будет однообразно, даже немного скучно: это лучше, чем неожиданная радость или неожиданное горе. Опасайтесь потрясений! Главное — опасайтесь потрясений! Спокойствие, спокойствие и спокойствие — вот покамест наше лекарство. Возможно, что улучшение будет прогрессировать, но пока трудно предвидеть, насколько велико оно будет. Во всяком случае будем тщательно следить.

Он предложил массаж и электризацию, приказал внимательно следить за кровяным давлением, посмотрел на часы и озабоченно уехал.

— Завтра мне нет смысла приезжать, а послезавтра я приеду! — пообещал он. — Если будет нужно, сейчас же телефонируйте!

Весь следующий день Юлия Сергеевна чувствовала необычайный прилив нежности и заботливости. Ей казалось, будто вся ее остальная жизнь отошла назад, потеряла для нее интерес и смысл, потому что смысл и интерес были только в одном: вернуть Георгию Васильевичу его руку. Утром, едва он проснулся, она бросилась к нему:

— Есть иголки? Есть иголки?

— Нет, сейчас нет… — прислушался он.

И радостно улыбнулся: это так хорошо, что она первым делом спросила его о руке и об иголках. Так хорошо, что именно этим начался день.

— Нет? Это ничего не значит! — компетентно решила она. — Ты еще не совсем проснулся, твое тело еще не проснулось… Рука не проснулась, понимаешь? А днем иголки будут, обязательно будут!

Но иголки не появлялись и днем, хотя Юлия Сергеевна чуть ли не каждые полчаса спрашивала о них. И это начало ее тревожить, она даже собралась протелефонировать доктору, но Георгий Васильевич остановил ее.

— Вероятно, это оттого, что я сегодня чувствую себя немного вялым… Как будто устал от чего-то!..

— Так отдохни! Сейчас же ложись и отдыхай! — взволновалась Юлия Сергеевна. — Ты полежи и отдохни! И ты не о чем не думай! Главное — не думай! Ведь все хорошо, все очень хорошо, так что не о чем думать!..

— Да, я лягу… Вот только кончу один подсчет. Ты не видела мою логарифмическую линейку? Она где-то тут на столе спряталась.

И Юлии Сергеевне было приятно искать и найти эту линейку. А особенно приятно, до сладкой боли было приятно, когда Георгий Васильевич поблагодарил ее:

— Вот и спасибо! Ты у меня такая славная… Как бы я жил, если бы у меня тебя не было?

Когда она катила кресло Георгия Васильевича в столовую, ей хотелось обнять это кресло и даже приласкать его. Она смотрела сзади на затылок Георгия Васильевича и еле удерживалась, чтобы не погладить этот затылок и не поцеловать его: тихо, нежно и ласково.

А после завтрака, когда Георгий Васильевич прилег и задремал, она долго сидела с Елизаветой Николаевной и, почему-то понизив голос до шепота, обсуждала с нею: как теперь надо оберегать Георгия Васильевича, как сделать, чтобы его ничто не волновало и чтобы он был душевно ровен, как того требовал доктор.

Елизавета Николаевна поддакивала ей и говорила то, что надо говорить, но в то же время мучилась: как намекнуть Юлии Сергеевне на то, что теперь надо быть осторожной по отношению к Виктору. «Эти прогулки с ним… Лучше бы их прекратить покамест, а то, не дай Бог…» Но ни прямо говорить, ни намекать не решалась.

После обеда приехал Табурин. Ему, конечно, сказали о новости, и он сразу взбудоражился, начал бегать по комнате и уверять, что теперь все будет хорошо, что Георгий Васильевич скоро совсем поправится и будет нормально владеть не только рукой, но и ногой.

— А будущим летом мы с ним на озера поедем! — не смог он удержать свою фантазию. — Гребля ведь вот как укрепит ему руку! Колоссально укрепит! Грандиозно!

Ему сказали, что Георгию Васильевичу нужен покой и тишина. Он сразу же начал ходить на цыпочках, балансируя руками, и говорить шепотом. Потом подсел к Юлии Сергеевне и стал уверять ее, что он рад, колоссально рад за нее и готов даже умереть, чтобы она была счастлива.

— Господи, как вы любите сильные слова! — рассмеялась Юлия Сергеевна. — Почему вас никто не научил говорить проще?