— Много народу знало, что он принимает лекарство?

— Не знаю. Он никогда не поднимал шума вокруг этого. Если люди рядом с ним пили, он просто говорил: «Нет, спасибо».

— Скажите мне, что произошло в ту неделю, когда он умер.

— Ничего. Мне кажется, была обычная неделя. Он поговорил с Вудом. Через два дня его не стало. После похорон я собрала вещи, погрузила в машину и поехала домой. Здесь я и живу до сих пор.

— И в его вещах не было ни одной улики, указывающей на то, что должно было случиться? Письмо? Записка?

Она покачала головой.

— Я перерыла весь его стол, после того как его нашли мертвым, но ничего такого не обнаружила.

Перелет домой обошелся безо всяких происшествий. Еще полтора часа я беседовала с Лидой и остаток ночи провела в здании аэропорта в обществе красного ковра, высоких зеркальных потолков, живых деревьев и настоящей птицы, которая летала туда-сюда, беспрестанно чирикая. Это было похоже на пикник, вот только мне пришлось все время сидеть и не было копченых колбасок. Я записала кое-что из нашего с Лидой разговоров. Когда я приеду домой, я приведу это в божеский вид, чтобы можно было подшить к делу. Я была склонна поверить в то, что Хью Кейс был убит, хотя я и не имела ни малейшего представления о том, как это было сделано и кем. Мне также казалось, что смерть его была каким-то образом связана с нынешними событиями в «Вуд и Варен», хотя ничего определенного по этому поводу сказать не могла. Лида обещала связаться со мной, если она вспомнит что-нибудь важное. Так что в целом нельзя сказать, чтобы это была зряшная поездка. В результате получилось больше вопросов, чем ответов, но меня это не пугало. До тех пор, пока есть нити, которые нужно распутывать, я в полном порядке. Когда тропинки теряются в траве, а дороги оканчиваются тупиками, тогда начинается нервотрепка. Теперь, зная историю Хью Кейса, я чувствовала себя так, будто нашла угловой кусок мозаичной картинки. Я смутно представляла себе, какова же сама картинка, но, по крайней мере, мне было с чего начать.

Я взошла на борт самолета в половине пятого утра, и в пять сорок пять мы уже приземлились в аэропорту Лос-Анджелеса. Мне пришлось ждать до семи часов самолета на Санта-Терезу, и к тому времени, когда я смогла попасть в родные пределы, я была полумертвая от усталости. Через час я добралась до дому, проверила автоответчик (ничего), стащила с себя сапоги и как была, в одежде, завернулась в одеяло.

Приблизительно в две минуты десятого раздался стук в дверь. Я с трудом продрала глаза и поплелась к двери, волоча за собой одеяло, будто шлейф новобрачной. Во рту у меня был ужасный привкус и волосы стояли дыбом, как у панка, только не такие чистые. Я посмотрела в глазок, будучи слишком умненькой, чтобы дать застать себя врасплох какому-нибудь раннему воришке. На пороге стоял мой второй бывший муж Дэниел Уейд.

— Черт,— пробормотала я.

Прислонилась головой к косяку, затем опять посмотрела в глазок. Все, что я смогла увидеть в него было лицо Дэниела в профиль. Светлые волосы образовывали что-то вроде ореола вокруг его головы. Весьма вероятно, что Дэниел Уейд — самый красивый мужчина из всех, кого я встречала в своей жизни. И это дурной признак. Красивые мужчины обычно либо голубые, либо страдают невозможной формой нарциссизма. (Прошу прощения за обобщение, ребята, но это действительно так.) Мне нравятся добрые лица, интересные лица или лицо, в котором виден характер, но не скульптурное совершенство его… Прямой нос хороших пропорций, высокие скулы, твердая линия подбородка, здоровая кожа. Его волосы выгорели на солнце, глаза были незабываемого голубого цвета и красиво оттенялись темными ресницами. Зубы у него были очень прямые и очень белые, улыбка кривая. Ну как портрет, ребята?

Я открыла дверь.

— Привет.

— Здравствуй,— я уставилась на него нахальным взглядом, надеясь, что он исчезнет.

Он высокий, стройный и может есть все что угодно, не боясь прибавить в весе. Он стоял передо мной в вылинявших джинсах и темно-красной рубашке с закатанными рукавами. Его кожа отливала золотом, загорелая и обветренная. Всего-навсего еще один утомительный золотой калифорнийский мальчик. Волосы у него на руках выгорели почти добела. Он засунул руки в карманы, что было очень кстати. Он джазовый пианист, и пальцы у него длинные и худые. Я сперва влюбилась в его руки, а потом уже начала пробираться выше.

— Я был во Флориде.— Плюс приятный голос… на случай, если не подействуют все остальные его достоинства. Высокий и негромкий. Он поет как ангелочек и играет на шести инструментах.

— И что же ты вернулся?

— Не знаю. Соскучился по дому, как я полагаю. Один мой друг направлялся в эти края, и я решил воспользоваться моментом. Я тебя разбудил?

— Нет, я иногда разгуливаю по окрестностям в таком виде.

Легкая, тщательно выверенная улыбка. В его поведении чувствовалась нерешительность, и это было очень непривычно. Он пытался собрать мой образ в единое целое, выискивая, вероятно, какие-нибудь черты той девчонки, какой я некогда была.

— У тебя замечательная стрижка,— сказал он.

— Забавно, правда. У тебя тоже ничего.

— Я, видимо, не вовремя. Извини.

— Ох, Дэниел, не могли бы мы здесь поставить точку? Мои жизненные силы восстанавливались в течение часового сна, и я чувствую себя полным дерьмом.

Было ясно, что весь разговор он отрепетировал заранее, лишь с той поправкой, что мои ответы представлялись ему исполненными нежности, тогда как на поверку они оказались вызывающе грубыми.

— Я хотел, чтобы ты знала, что я веду здоровый образ жизни,— сказал он.— Уже год. Никаких наркотиков. Никаких пьянок. Это было непросто, но я действительно исправился.

— Чудесно. Я в восторге. Давно, черт возьми, пора.

— Не могла бы ты поубавить этого сарказма?

— С тех пор, как ты меня оставил, это моя естественная форма существования. Мужчинам это здорово нравится.

Он покачался на каблуках, глядя куда-то через двор.

— Как я понимаю, редко кому удается завоевать тебя во второй раз.