Молодой голос из темноты озорно ответил:

— Тебе, старик, как видно, риса жалко! Ты и шел бы к себе в деревню. А с японцами мы сами управимся.

Крестьянин строго отрезал:

— Ты непочтителен к старшим, как лягушка, и неразумен, как монах.

Партизаны ворвались в город.

Кругом сдержанно засмеялись. Смеялся и молодой: «Хо-хо-хо!» Затем молодой весело сказал:

— Э, старик, а монахи-то ведь хитрые!

— Я думаю, они просто насекомые на нашем теле, и больше ничего, — поддержал старика кто-то из темноты.

— Это очень правильно. Хорошо сказано, — тихо зашептали бойцы.

— Они, как японцы, коварны, трусливы и вороваты, — продолжал молодой. — Перед храмом величественны и скромны, как боги, а за оградой — жадны и развратны.

Как тихо ни беседовали бойцы, а командир отряда все-таки услыхал их. И по цепочке, от одного к другому, пришел командирский приказ:

— Молчать!

Отряд подобрался, пользуясь темнотой и ливнем, к самому городу. И было бы обидно, если бы японские часовые успели поднять тревогу. Небо извергало потоки воды, и над землей стоял глухой рокот. Было самое время для атаки.

Партизаны ворвались в город, как страшный вихрь, грозно и неожиданно. На улицах, заглушая шум ливня, однотонно затрещали пулеметы. Внезапные взрывы бомб багровым пламенем озаряли улицы, дома, небо. Бой шел вдоль улиц, в домах. Люди дрались под дождем, не чувствуя, не замечая его. К утру город перешел в руки китайцев. Японский гарнизон был уничтожен; только немногим удалось спастись.

Днем в штаб полка партизанский командир доставил целую корзину документов из японского штаба: здесь были приказы, сводки, донесения, списки личного состава, карты, фотографические открытки, изображавшие миловидных, кукольных гейш, — офицерские сувениры.

Среди документов найдено было много писем и большая, обтянутая в черную клеенку тетрадь, страницы которой были аккуратно испещрены иероглифами. Это был дневник лейтенанта Хякутаке. На первой странице тетради красиво было выведено: «Военный дневник».

На самом деле это был не только военный дневник. Там были и другие записи, касавшиеся личных переживаний лейтенанта Хякутаке, записи совершенно частного порядка, удивительные и поучительные.

Судя по всему, лейтенанта Хякутаке больше не существует, иначе, убегая из захваченного партизанами китайского города Юаньпина, он не оставил бы свой дневник, свое тайное тайных. Записи в дневнике велись регулярно, изо дня в день. Первая запись помечена сентябрем 1937 года без указания дня, последняя —13 мая 1938 года, когда японский гарнизон еще владычествовал в городе Юаньпине.

Сентябрь 1937 года. Токио.

Сегодня удивительный день. Не понимаю, что происходит. Полковник дал сегодня обед всем офицерам полка. Это тоже удивительно. Такой скупой человек — и такой роскошный обед предложил нам. Были и гейши. Не из своих денег, конечно, он потратился на угощение. Такой обед стоит тысячи две иен, не меньше.

Старик говорил торжественно, как всегда. Пили за императора, за военного министра, за успехи действующей армии и, конечно, за него, полковника. После обеда он собрал вокруг себя молодых офицеров, но нового ничего не сказал.

«Офицер — солдат императора, защитник империи!» — все это я слышал уже много лет. Я спросил его, по какому поводу нас угощают. Он мне ничего не ответил, а громко, на все собрание сказал:

— Среди цветов — вишня, среди людей — самурай. Вот какими должны быть японские офицеры!

Мне стало неловко, потому что все сразу оглянулись на меня. Разошлись поздно ночью, изрядно выпив, повеселившись, но так и не зная, чему мы обязаны этим неожиданным торжеством. Старик-то наверняка знает, но молчит.

Долго не мог заснуть, все думал о разных делах. В три часа утра встал, оделся и поехал в Иосивару. Был у Ханимы. Какая очаровательная девушка! Еще недавно она была майко [35] . Будь у меня богатый дядюшка, я выкупил бы ее обязательно.

Но у меня дядюшка всего-навсего компаньон моего отца по магазину на Гиндзе [36] . Получить деньги у отца или у дядюшки в теперешние времена — все равно, что выиграть в лотерею; кризис, разорение — вот что они мне всегда твердят. Надоело! И ко всему этому еще личные огорчения. Некоторые офицеры кичатся своим происхождением. А у меня отец, правда, из дворян, но торговец. Тоже надоело…