Шрифт:
Еттытегин подъехал к стойбищу и притормозил нарту.
– Коравье! – повелительно сказал Арэнкав. – Поговори с гостем.
Вечернее солнце, многократно отраженное ледяными вершинами, медленно закатывалось.
– Етти, – сказал Коравье, подойдя к нарте.
– Ии, тыетык – приветливо сказал Еттытегин, встал с нарты и пожал руку пастуху.
– Какомэй! – произнес Инэнли. – Хватается за руки!
– Ты настоящий человек? – спросил Коравье.
– Да, – ответил Еттытегин и назвал свое имя.
– А меня зовут Коравье, – сказал пастух. – Подъезжай вон к той яранге. Это мое жилище. Там привяжи собак и жди меня.
– Хорошо, – согласился Еттытегин и поехал вперед.
Еттытегин встречал не первое оленеводческое стойбище. Но стойбища, в которых ему доводилось бывать до сегодняшнего дня, не так уж разительно отличались от прибрежных. То здесь, то там можно было увидеть антенну батарейного приемника и почти обязательным стал домик на полозьях с красным флагом и прожектором на крыше.
Утомленные собаки шли медленно, и Еттытегин с любопытством озирался кругом. Стойбище, лежащее перед ним, казалось сошедшим на землю с разрисованных клыков уэленских мастеров. Вот похоронная процессия подошла к большой яранге. Люди потолкались у входа, тщательно отряхивая кухлянки над костром.
Еттытегин остановил упряжку возле яранги, на которую указал Коравье. На улице никого не было. Еттытегин сидел на нарте и курил папиросу. Он видел, как изредка колыхалась занавесь из замши, заменяющая дверь. Кто-то с любопытством смотрел на него, не смея подойти. Даже вездесущих ребятишек, первыми встречающих приезжего гостя в любом стойбище, здесь не было.
Ждать пришлось долго. Всем обликом и манерой речи озадачил его Коравье. Спросил, действительно ли Еттытегин настоящий человек. Еттытегин попытался в мыслях взглянуть со стороны на себя. Что могло навести на мысль, что он не настоящий чукча? Одет в камлейку. Правда, на ногах вместо торбазов унты из собачьего меха…
Тем временем в яранге Локэ шел громкий разговор. На широких деревянных блюдах стыла поминальная еда.
– Надо выгнать его! – горячился Мивит.
– Пусть едет обратно в свой колхоз! – поддакнул ему Эльгар, успевший оправиться от испуга.
– Гость есть гость, – сухо отрезал Арэнкав. – Мы нарушим древний закон, если откажем в гостеприимстве человеку, посетившему наше стойбище. Локэ не простит нам этого.
Арэнкав подошел к входу.
– Смотрите – тишина на земле. Ни одна снежинка не поднята ветром. Небо чисто – значит, нет зла у мертвого на нас, живущих… Не будем его сердить. Иди, Коравье, прими гостя. Росмунта, накорми путника сытно.
– Хорошо, – кивнул Коравье и направился к выходу. За ним пошла Росмунта.
Прежде чем шагнуть за порог, Коравье помешкал и вопросительно посмотрел на Арэнкава.
– Пусть гость не задерживается в нашем стойбище, – тихо сказал Арэнкав. – Сейчас нам не до чужих…
Размышления Еттытегина были прерваны появлением Коравье. Он легко шагал рядом с женой, наряженной в меховой кэркэр. Росмунта откинула рукав, и голое плечо, утомившееся от непрерывного шитья, приятно холодил вечерний мороз. Ветер шевелил мягкие, похожие на нежный гагачий пух, волосы. На пария глянули голубые, цвета весеннего неба, глаза. Женщина приветливо и вместе с тем с любопытством смотрела на Еттытегина.
Голос Коравье вывел парня из оцепенения.
– Пойдем в ярангу.
Когда глаза привыкли к темноте, Еттытегин огляделся. В глубине чоттагина виднелся полог. За подоткнутой палкой занавесью можно было разглядеть каменный жирник, деревянные подпорки, потемневшие от копоти, и на них – амулеты. Они висели совершенно открыто, как в Анадырском окружном краеведческом музее, и никто не пытался спрятать их от постороннего взора.
В чоттагине на стене висели нехитрые орудия оленевода – связки чаутов [2] с костяными кольцами, плетеные вэльвыегыт [3] , посохи.
2
Чаут – аркан, применяется для ловли оленей.
3
Вэльвыегыт – специальные лыжи для ходьбы по глубокому снегу.
– Росмунта! – повелительно сказал Коравье. – Гость хочет есть и пить.
– Сейчас приготовлю, – засуетилась Росмунта.
Женщина завозилась у очага. Костер разгорался плохо. Толстые ветки стланика едва тлели. Росмунта колотила по ним каменным молотком, разгрызала их зубами, словно какой-нибудь заяц, и при этом еще ласково улыбалась гостю, как полагается радушной хозяйке.
Порой Еттытегину казалось, что он видит странный сон. Чтобы отделаться от чувства нереальности происходящего, он вынул пачку папирос и предложил Коравье закурить.