Мы начали танцевать под оркестр, который играл прямо под их квартирой, и еще до того, как я встал с ним рядом как бы для танца, я начал целовать его и прижиматься бедрами к его бедрам.

Его товарищ сидел в уголочке, угрожающе насупившись. Молодой человек — чероки или чокто по крови — разбил нашу пару и начал танцевать со мной; он сказал мне, что я должен немедленно позабыть о своих намерениях по отношению к «мечтательным глазам», потому что его друг предельно, опасно ревнив.

Я не понимал тогда карусельной природы гомосексуальных привязанностей. Как честный благородный человек, я немедленно переключился на индейца.

Вечеринка расстроилась, и индеец предложил мне проводить меня до общежития АМХ.

— Спасибо, я новичок в городе, и плохо ориентируюсь.

Я постарался позабыть «мечтательные глаза», и мы стали близкими друзьями. Мы вместе курсировали, чаще всего в окрестностях Таймс-сквер. Как-то ночью к нам подошли двое моряков, невдалеке от «Кросс-роуд Инн». Так случилось, что мой друг снял номер в отеле «Клеридж», потому что художник, с которым он жил вместе, пригласил к себе на ночь гостя.

Эту ночь мне не забыть, и совсем не по романтическим причинам. Мне показалось подозрительным и не очень привлекательным, когда морячки настояли, чтобы мы заходили отдельно — сначала я с другом, а потом они.

Я далеко не поклонник брутального секса. Когда с ним было покончено, моряки внезапно вырвали из стены телефонный провод, меня поставили к стене, а друга начали избивать, выбив ему несколько зубов. Потом к стене поставили его — угрожая ножом — а бить начали меня.

Верхним зубом мне насквозь пробило нижнюю губу.

Насилие и ужас лишили меня чувств. Мой друг отвел меня в АМХ, но я был в бреду, ничего не соображал.

В АМХ терпеливый молодой врач зашил мне губу.

Этот случай надолго прекратил наше совместное курсирование по Таймс-сквер. И не было ли самым привлекательным в нем то, что мы были с ним, с ним вдвоем?

Я никогда не отрекусь от любви к этому человеку, да и зачем? Время ничего не отнимает от истинной дружбы, разлука — тоже.

Я вспоминаю одну «игру в правду» в доме Таллулы в Коконат-Гроув, где-то в пятидесятых, когда она готовилась к роли Бланш. Во время этой игры подошла очередь приятеля моего прежнего друга — «мечтательных глаз» — потребовать правды от играющих, и он спросил меня, почему я перестал заботиться об этом мальчике.

Я ответил: «Беби, мы оба нашли свою любовь. Он нашел тебя, а я — Фрэнки — и мы так были поглощены своею любовью, что пренебрегли нашей дружбой».

Примерно в то время, когда на Бродвее в 1946 году прошла премьера «Ты тронул меня!»,я начал чувствовать, что мое физическое состояние ухудшается — да так оно и было на самом деле. Тем не менее, с точки зрения секса и общества, время было прекрасное. У меня был номер на восемнадцатом этаже отеля «Шелтон». Окно выходило на Ист-ривер, в отеле был бассейн, парилка, я мог заниматься любимым делом — плавать и имел возможность заводить многочисленные приятные знакомства — знакомился я в основном в парилке. В облаках пара я ощущаю сексуальное волнение. Сейчас мне это не подходит, но в те дни я был вполне привлекательным без одежды, а среди посетителей бассейна и парилки было много очаровательных молодых людей. Развлечения растягивались на весь день и на весь вечер. В то время в Нью-Йорке был один мой старый друг, и его успехи в парилке были совершенно феноменальны. Почти после каждого захода в это царство пара он поднимался ко мне с близким по духу молодым человеком, причем так, что каждый раз гостиничный сыщик провожал его до самого номера, чтобы посмотреть, куда он идет и взять себе на заметку.

Постепенно я начал замечать косые и пренебрежительные взгляды со стороны персонала отеля, но меня это нисколько не трогало — мне никогда не удавалось ладить с персоналом отелей и с квартирными хозяйками — по крайней мере, в мои «эмансипированные» годы.

Так весело катилось время, пока в начале декабря я уже больше не мог заблуждаться насчет состояния моего здоровья. Пришлось отказаться от номера в «Шелтоне» и отправиться в Новый Орлеан до наступления Рождества, чтобы пожить спокойной жизнью, как мне советовали доктора. Я был тихим в это время, относительно обеспеченным и потому поселился в довольно роскошном отеле «Поншартрен» на окраине Садового района. Помню, что там я написал одну из моих любимых одноактных пьес, « Несъедобный ужин»— не понимаю, почему ее так редко ставят, ведь она очень веселая.

Но я там был один и начал просматривать объявления в поисках меблированной квартиры в Старом квартале, где жил раньте. Мне повезло — удалось найти очаровательную квартиру на Орлеанской улице, недалеко от тыльной стороны Собора Св. Людовика. У собора была замечательная галерея, и сидя в ней, я мог видеть в саду большую каменную статую Христа с распростертыми руками, как бы приглашающего страдающий мир прийти к Нему.

Там я жил уже не один, а с другом. (Благодаря бескомпромиссно честной природе данных мемуаров, что является их главным достоинством, многие друзья не пожелали, чтобы их фамилии упоминались в этой истории моей жизни. Я понимаю и уважаю их мнение. Я мог бы придумать им имена, как это делается в художественной литературе, или сделать их не такими, какими они были в реальности, но это повредило бы главному принципу книги; поэтому я буду совсем опускать их, сожалея, однако, о пустоте, которая образуется в этом труде — сценической площадке для всех важных dramatis personae моей прошлой жизни. Может быть, кое-кто из них будет оспаривать пропуск некоторых деталей, излишне живописных, с моей точки зрения, но оскорбляющих их нынешнюю чувствительность. В любом случае, я опущу фамилию друга, о котором пишу сейчас.)

А что касается конкретно того друга, который занимал всю мою жизнь в течение полугода — от поздней осени 1946 гада, и который продолжает быть одним из ближайших моих друзей, то позвольте только сказать, что он в тот период освободил меня от самого большого моего несчастья — и самой главной темы моей работы — несчастья одиночества, что преследует меня как тень, тяжелая тень, слишком тяжелая, чтобы таскать ее за собою и днем и ночью…

Вначале я жил чересчур отшельнически для жителя Нового Орлеана, этого общительного города. Все, что я делал — писал. Сначала это было трудно, работа не давала прежнего импульса. Мне казалось, что в моем организме разлит ослабляющий яд, и мне надо накапливать энергию.