В 1973 году Джейн Боулз после долгой болезни скончалась в монастыре-больнице в испанском городе Малаге, оставив невосполнимую пустоту в жизнях всех, кто имел счастье ее знать. Когда семь лет назад вышел сборник ее сочинений, там были такие произведения, как роман «Две серьезные леди»,обладающий уникальными достоинствами, несколько рассказов такой чувствительности, какую просто не с чем сравнить среди писателей ее времени, и странным образом недооцененная пьеса « В летнем доме».Мне необыкновенно повезло увидеть первую американскую постановку этой пьесы в университетском театре Анн-Арбора, штат Мичиган, с покойной ныне Мириам Хопкинс в главной роли — ошеломляющее представление.

Поставленная потом на Бродвее — на этот раз с Джудит Андерсон и Милдред Даннок в главных ролях — пьеса встретила прием, который можно описать, как растерянный, хотя игра мисс Даннок была — для нее самой — очень острой.

Я обязан высказать свое мнение об этой пьесе — она того стоит: это драматическое произведение такой глубокой чувствительности, приправленное неизменной у Джейн Боулз острой смесью юмора и пафоса, что оно в одиночестве возвышается среди всех прочих работ, созданных для американского театра.

Мы провели ночь в отеле «Скала» в Гибралтаре, а на следующий день на большом пароме отправились в Танжер на нашем бьюике-родмастере красивого каштанового цвета; я упорно отказывался вести машину в горах южной Испании, а Пол боялся этой экскурсии — я знал, что мое сердце не выдержит подъема даже на небольшую высоту. И мне уже страшно хотелось пожить где-нибудь на твердой земле.

Мы остановились на несколько дней в Танжере, затем отправились в Фес, где Пола ждал его юный друг — Ахмед. С фантастическими трудностями нам пришлось столкнуться на границе испанского Марокко. Боулзы никогда не путешествовали без дюжины предметов багажа. А на таможне каждую единицу багажа надо было снять и предъявить для маниакально-тщательного контроля. Мы проехали сквозь страшную грозу, потом — сквозь бурю. Еще пока мы были в здании таможни, один из нас заметил, что тормоза нашего родмастера не держат, и что он все быстрее катится назад по направлению к глубокому оврагу.

Малыш Фрэнки выскочил и остановил машину, когда она уже готова была рухнуть. Он проявил присущую ему смелость — которой ему всегда было не занимать. Тем не менее, на таможне нас не хотели пропускать и попытались конфисковать мою пишущую машинку и несколько предметов багажа Пола. Нам пришлось вернуться в Танжер (отель «Рембрандт»).

К счастью, в Танжере у меня нашлись друзья-журналисты, они быстро обзвонили все пограничные посты между Танжером и Фесом и сообщили, что мимо них завтра проедет несколько высокопоставленных американцев. Мы снова выехали, и на каждом посту нам махали руками, не подвергая никакой проверке.

Мы прибыли в Фес, в отель «Jamais», перед самым наступлением темноты. В почте, которая ждала нас, была телеграмма, повергшая меня в уныние. В ней сообщалось, что «Лето и дым» вот-вот закроется из-за падения посещаемости, которое всегда наблюдается на Бродвее перед Рождеством. Я подозревал, однако, что Рождество или не Рождество, но спектакль все равно долго не протянет.

Отель «Jamais» — один из самых очаровательных в мире. Когда-то он был дворцом султана, и вся его обстановка осталась в оригинальном стиле. Прямо рядом с ним высилась башня мечети, на балконе которой каждый час всю ночь очень нежно пели Коран.

Но я не мог стряхнуть с себя уныния из-за судьбы «Лета и дыма».Фес мне понравился не больше, чем Танжер, и я настоял, чтобы мы с Фрэнки отправились в Касабланку, сели там на корабль до Марселя, откуда могли бы свернуть в Рим.

У Фрэнки испортилось настроение, и мы по дороге в Касабланку чуть не поссорились. Корабль до Марселя был ужасным, еда — плохая, пассажиры — неприятные и шумные.

Мне кажется, до Марселя мы добирались целых три дня. Как только мы достигли Италии, к Фрэнки вернулся его мягкий юмор, ко мне — тоже.

Наступила зима 1949 года, январь — наше первое с Фрэнки пребывание в Риме — и далеко не последнее.

Что такое моя профессия — жить, а потом записывать прожитое в рассказы, пьесы, а теперь — вот в эту книгу?

После большого успеха « Трамвая», вполне заслуженного успеха, Айрин Селзник отвергла «Татуированную розу»,довольно сокрушительно сообщив мне, что это материал для оперы, а не для пьесы. Черил Кроуфорд думала иначе: она прижала ее к сердцу и прекрасно поставила в 1950 году.

Молодой Эли Уоллек был прекрасным выбором на роль Манджакавалло. А прекрасный молодой актер Дон Мюррей — на роль моряка, возлюбленного дочери Серафины. Труднее было с Серафиной. Это я нашел Морин Степлтон на эту роль. Ее чтение убедило всех, что, несмотря на молодость, она сможет ее сыграть; в это время она была очень молодой девушкой, но, тем не менее, блестяща в характерных ролях, так что это препятствие — юность — оказалось легко преодолимо. Я просил ее читать снова и снова. В конце концов я начал помогать ей делать «грим» для чтения: распустил ей волосы, помог надеть старое, неряшливое платье и даже намазал ей чем-то лицо, чтобы оно выглядело грязным. Ее чтение убедило всех, что она годится.