Но от меня ждут ответа. Надо рискнуть, и я говорю:

— Да.

Он снова замолкает. Над его серо-коричневым лбом, словно над кучей навоза, роятся мухи.

— Значит, зверинец?

— Да, — повторяю осторожно. Я не уверена, что правильно расслышала.

У него дрожат пальцы.

— Быть по сему. Мне он не нужен. Доставьте зверинец в пустыню. Дайте ей все, что она потребует.

Старуха склоняется в поклоне:

— Да, господин.

Снаружи я говорю старухе:

— О чем он говорил? Не понимаю. Старуха сморщена, как фига, но глаза ее яркие и живые.

— Думаю, понимаешь.

— Я хочу лишь собрать животных, — начинаю я.

— Это уже сделали за тебя, — перебивает она. — Тебе осталось их только забрать.

Я озадачена:

— Покажи их мне.

Зверинец построен в форме колец: одно внутри другого, самые свирепые животные — в центре. Они мне кажутся чудовищами, их держат в бамбуковых клетках.

Там большие кошки темно-желтого окраса, пятнистые и просто черные. Они рычат при нашем приближении. Там огромные обезьяны, покрытые черным мехом, с глазами, полными разума. Там здоровенные твари, вооруженные бивнями, — их мой отец зовет «оссо», и кошмарные водяные ящеры длиной в пятнадцать локтей. Они спят. А еще — водяные свиньи с мощными челюстями. Птицы, ростом выше Сима, не умеющие летать. Газели высотой в двадцать локтей и с шеей в рост человека. И все это — лишь центральное кольцо зверинца.

Старуха ведет меня от клетки к клетке, называя имена животных:

— Оссо, дорн, пелнар, кара, эфт. Странно. Тебе очень нужны эти животные, но ты даже не знаешь их имен.

— Не знаю. — Я пытаюсь восстановить в памяти рассказы свекра о его предках. Адам и Ева давали животным имена, но что-то я не припомню, что слышала о тварях под названием пелнар, оссо или дорн.

Другие клетки заполнены газелями, дикими собаками-падальщиками и странными существами с лысыми крысиными хвостами и телами, покрытыми панцирем. Черепахами и белками. Дикими буйволами и неуклюжими омерзительными созданиями с рогами на носу. Такое может нацарапать ребенок, попроси его что-нибудь нарисовать.

Я немногословна. Старуха стоит рядом и хихикает, видя мою реакцию.

— Все это он подарил тебе, — весело говорит она. — Надеюсь, ты их сможешь где-нибудь разместить.

Днем я возвращаюсь на баржу к Ульму. Капитан потратил время на общение с местными, разыскивая желающих обменять слоновую кость на пару пропитанных водой тюков с шерстью.

— Пошли, — говорю я ему.

— Ты же видишь, я торгуюсь.

— Не серди меня, — предупреждаю я его.

Он видит зверинец:

— Ну и что?

— Все это надо отвезти назад.

— Только не на моем судне, — смеется он.

— Мы построим плоты, — говорю я.

— Плоты?

— Потянем их за собой в линию. Будем идти как караван.

— Караван, — повторяет он. Ульм стоит, покусывая язык, словно прикидывая, что бы на это сказала Бокатаро.

— Чем раньше начнем, тем раньше закончим, — говорю я.

На то, чтобы перетащить через джунгли к берегу сотни клеток, уходит четыре дня. Валим крепкие толстые деревья, вьем веревки, чтобы связать их в плоты. Плоты двухслойные, каждый сорок локтей в поперечнике. Выглядят они не слишком надежно, но все же держатся на воде.

— Если их правильно загрузить, будут устойчивыми, — уверяет меня Ульм. (Легко догадаться, почему он стал капитаном — ему нравится командовать.) — Если, конечно, нас не накроет шторм. Весь фокус в том, чтобы правильно сбалансировать вес… — Он удаляется, выкрикивая распоряжения.

Готово четыре плота, животные погружены. Половина одного плота выделена под склад (кормовые растения для травоядных и пара дюжин перепуганных овец для хищников). Я никогда не видела столь невероятного зрелища.

— Вроде все держится, — говорю Ульму.

— Пока, — весело отвечает он мне.

Почему-то я не удивляюсь, когда с юга начинает дуть ветер. Поначалу он легок, едва колышет волосы на моих ногах, потом становится сильнее, словно торопит нас поскорее отправляться в путь.

Перед отплытием приходит старуха. Она приносит два маленьких свертка.

— Возьми, — говорит она. — Мать умерла при родах, поэтому отец их ненавидит.

— Не могу, — отвечаю. — Что мне с ними делать?