— В вашем лесу кое-что можно найти.

— Оно кто знает. Может, и так, да самим не разрешают. Небось делянки-то за два года мы вперед свели. Остались только тридцать третьего и тридцать четвертого года. Ждите, когда подрастут.

— Зачем зря языком треплете? — проговорил Бурдин. — Я сам поеду в лесничество и отхлопочу, чтобы разрешили выбрать несколько дубочков из делянок тридцать третьего года. Все зависит от вас. Пойдете, спрашиваю, навстречу колхозу или нет? Заплатим наличными.

— Не знаем, — ответил рыжебородый, перекидывая седелку с руки на руку. — Ежели согласятся граждане, может, и весь лес на корню вам уступят, а коль не согласятся, гляди, сучка не дадут. Гордый у нас народ.

Бурдин помолчал, внимательно пригляделся еще раз к мужикам и, не желая входить с ними в спор, глубоко вздохнул:

— Я, товарищи с вами добром пришел поговорить. Никакой иной мысли у меня нет.

— И мы с тобой добром, — уже более уступчиво ответили ему.

Только рыжебородый, близоруко оглядев седелку, неприязненно усмехнулся:

— Знаем, каким добром.

А Петр Сергеевич молчал. Как бы считая такой разговор никчемным, он упорно тесал и старательно прилаживал дубовую спицу к ступице колеса. Лишь изредка пробегали по его обросшему серому лицу хитрые, понятные для мужиков усмешки.

Бурдин хорошо знал, что все зависит, конечно, не от этих мужиков, с которыми он говорит, и даже не от общества, а целиком от кучки главарей. В первую очередь от Петра Сергеевича. Поэтому, не ответив на злое замечание рыжебородого, он снова обратился к нему:

— Как же, хозяин?

Тот притворился, что вопрос к нему не относится, и продолжал усердно орудовать топором. Громче и настойчивее спросил Бурдин.

— Так ты все меня? — удивленно приподнял он голову.

— Кого же еще? Все зависит от тебя. Ты главный в этом обществе.

— Это без сумления, — вступился рыжебородый, кладя зачем-то седелку себе на плечо. — Он главный, да только таких главных что-то в совете не держат.

— А кого там держат? — обернулся к нему Бурдин.

— Кто супротив нас прет.

— Ну, дядя, у тебя, кажется, совсем ум за разум заехал, — хмуро бросил Бурдин.

Петр Сергеевич, втайне польщенный, что не к кому-нибудь, а именно к нему пришел Бурдин, на всякий случай все же решил прекратить разговор. Глубоко вонзив острый топор в чурбак и оглядев мужиков, он, как будто те и без него не знали, зачем пришел Бурдин, — спросил их громко, сердито, как на сходке:

— Граждане! Артельный председатель на вальки лесу просит. Как, граждане, отпустим аль воздержимся?

— Воздержимся, — дружно ответили мужики. — Самим лесу не хватает.

— Дело ваше, граждане!

Потом к Бурдину не то серьезно, не то насмешливо:

— Народ у нас — черт — упорный. Вишь, «воздержимся» кричат.

— Я прошу созвать сегодня же общее собрание ваших граждан, — предложил Бурдин.

— Этого как раз и не могу, — чуть слышно проговорил Петр Сергеевич.

— Почему?

— Права не имею. Был исполнителем, созывал, а теперь граждане избрали другого. Пущай тот и заботится.

— А где он? Далеко отсюда?

— Не-ет, недалеко-о, — насмешливо протянул Петр Сергеевич. — Рядом вон стоит, и седелка на плече.

С изумлением, чуть отступя, посмотрел Бурдин на рыжебородого исполнителя. А тот отвернулся и, не дожидаясь, что скажет ему Бурдин, безнадежным голосом предупредил:

— Народ на собранье теперь где-е… И думать нечего.

— Почему?

— К севу мужик торопится. Время зря на пустое тратить не будет.

После такого ответа даже хладнокровный Бурдин не выдержал. Помолчав немного, он тихо, словно про себя, заметил:

— Видно, если так, придется послать в лес колхозников с топорами.

На это исполнитель, сняв седелку с плеча, глухо ответил:

— И будет побоище несусветное.

— Хорошо, — отвернулся Бурдин, — хорошо. На этом и разговору конец. Говорил добром.

— А прикончил топором? — добавил молодой парень и засмеялся.

Бурдин повернулся, чтобы уйти, но его за руку крепко взял старик, который стоял рядом с ним и все время молчал. Старик этот — отец Петра Сергеевича, тоже главарь второго общества, но только «бывший». Глаза у него трахомные, веки полувывороченные, — смотреть противно, — и весь-то сухой да сгорбленный, как доска, иссохшая на солнце.