— Сколько подвод?

— Семьдесят три.

— Через полчаса пусть ударят в колокол, — сказал Бурдин. и отправился к Столярову.

Алексей и Вязалов уже сидели за столом, завтракали.

— Хлеб-соль!

— Садись.

Разварная картошка с малосольными, пахнущими укропом огурцами стояла на столе. Рядом — большая сковорода жареного судака, залитого яйцами.

— К такой закуске не мешало бы… — намекнул Бурдин.

— Это можно, — догадался Алексей. — Дарья, дайка по стаканчику.

— Нет, нет, не надо! — замахал руками Бурдин. — Сразу в сон ударит.

— А ты небось поверил? — засмеялась Дарья. — Аль у меня, как у Юхи, всегда на припасе?

— Что у Юхи на припасе? — осведомился Бурдин.

— Пол-литровка из кармана не вылезает. Как выселили, опять торговать принялась.

Зазвонил колокол. С улицы донеслось мычанье коров, окрики пастухов. Улицы быстро ожили. Возле конюшни первой бригады поднялась суета. Заведующий сбруей и сынишка его, поднявшийся вместе с отцом, выносили хомуты, седелки, вручая их возчикам.

Возчики вели лошадей на площадь, где стояли подводы, стремились ухватить телеги на железном ходу. Таких телег было немного, и из-за каждой чуть не происходила драка.

— Те, которые запрягли, отъезжали с площади и останавливались на дороге.

— А из единоличного сектора пока никого нет, — заметил Алексей Вязалову. — Сергей Петрович, пойдем: я — во второе, ты — в третье общество.

Навстречу из-за ветел выехал Перка.

— Что везешь? — остановил его Алексей.

— Овес, товарищ.

— А рожь по контрактации всю вывез?

— Да нет еще, товарищ. У меня кладь не молочена.

— Оглобли назад! Овес ты и без обоза вывезешь.

— Товарищ…

— Да тебе что, митинг открыть? «Товарищ, товарищ»! Ну-ка, поворачивай оглобли и сыпь не меньше двадцати пудов ржи.

— Ведь не успею, товарищ.

— Догонишь, ты шустрый.

Второй подводой ехал шурин Петра Сергеевича.

— Что насыпал?

— Рожь, — пробасил он.

— Развяжи мешок… Не этот, а вон внизу.

Торопливо и что-то ворча, развязал.

Алексей засунул руку в мешок, вынул горсть ржи, потряс на ладони — зерно было подходящее. Для острастки сказал:

— На вам, боже, что нам не гоже!

— Самое челышко насыпал. Грех говорить.

Вполурысь — на передней дуге флажок — ехали подводы с верхнего конца третьего общества. Милиционер шел сбоку. Завидел Алексея, крикнул первой подводе:

— Сто-ой! — и, улыбаясь, поздоровался с Алексеем.

— Всех гонишь? — спросил Алексей.

— Два застряли. Сказал им, чтобы рожь насыпать, а они — овес.

— Проверял? — кивнул на возы.

— Почти в каждый мешок лазил. Хошь, я тебе помогу?

И, обернувшись к обозу из тридцати подвод, зычно крикнул:

— Дуйте к церкви! А ты, — указал на первого, у которого на дуге был флажок, — ответственный вместо меня.

Парень, польщенный этим, лихо сдвинул картуз на затылок, ударил кнутом по земле; звонко высвистнул и тронул вожжи.

Лесом ехали десять подвод колхозников из четвертого общества. Их сопровождали Сатаров и горласто пел «Вихри враждебные».

Всю улицу первого общества запрудили подводы. Колхозные, а их было около ста подвод, передним концом доходили почти до плотины. Сзади подъезжали единоличники.

Подул ветер. Над Левиным Долом вздрогнул туман и, оторвавшись, медленно поплыл. Казалось, река горела, испуская голубой дым.

— Поторапливайтесь, мужики, — говорил Алексей, — солнце вот-вот покажется.

Петька принес красное полотно на двух древках и прикрепил к телеге. На полотне старательно выведено:

— Хорошо закрутил, — похвалил Алексей.

— Послушай-ка, Алексей Матвеич, хорошо ли, что мы в обоз единоличников допустили?

— Пусть привыкают.

Устин ходил и справлялся у возчиков — не забыли ли они взять с собой какой-нибудь кафтанишко или рваный мешок, чтобы в жару закрыть спину лошади: мух и особенно оводов было множество. Он нес возчикам все, что только находил. Даже старую рогожу.