Решила идти не улицей, а вдоль изб, чтобы люди из окон видели, какая она сегодня нарядная. Поровнявшись с избой Любани, замедлила шаг, чтобы та, увидев ее, сгорела от зависти, но вдовы дома не оказалось, лишь пестрая кошка, выбежав из сеней, жалобно мяукнула и прыгнула на забор. А вот изба второй вдовы, Усти. Юха, подходя, искоса посмотрела на нее. В окне виднелось лицо Усти. Прищурившись, вдова равнодушно смотрела куда-то в сторону. Конечно, она заметила Юху, но не хотела показать этого. Тогда Юха нарочно остановилась и, поставив мешок с провизией на землю, принялась то поправлять сарафан, то вздергивать повыше новые, в клеточку, чулки. Устя быстро вышла в сени и, по-мужичьи свистнув, крикнула:

— Трезор!

Лохматый, в репьях и череде, кобель, вымахнув из-за угла и тявкнув, завилял хвостом.

— Узы ее, Трезор!

Кобель рванулся к Юхе, гавкнул, но Юха бровью не повела.

— Еще раз узы! — приказала Устя собаке, но та, видя знакомого человека, в нерешительности вертела хвостом.

Убедившись, что собакой Юху не проймешь, вдова принялась сама:

— Ишь нарядилась в чужое добро.

— А ты рада бы одеться, да не в чего?

Не слушая, что кричала ей вслед Устя, Юха зашагала дальше. Вот пятистенка Авдея. На крыльце стоит Авдей. Он только что встал и, видно, еще не умывался. От избы далеко несет запахом камфары. С Авдеем Юхе не хочется встречаться, но у Авдея хорошее настроение.

— Эй, Варюха! — окликает он. Юха притворяется, будто не слышит. — Аль заложило ухо?

Не ответить — долго будет кричать вслед.

— Ты что, вонючий пес, орешь? — огрызнулась Юха. — Что мне нигде проходу не даешь?

— Вижу, вижу, — смеется Авдей, — идешь к Карпушке, несешь горбушки.

— А ты бы, африканска морда, — выше поднимает Юха голос, — ты хоть бы своей полюбовнице Насте сухой завалышек хлеба отвез. Ведь вместе с ней орудовали. Не ее, а тебя бы засадить за Аннушку на два года.

Еще пуще смеется Авдей. Будто перед ним не взрослая баба, а глупая девчонка. Юху этот смех злит хуже ругани.

— Скоро ли бедняжку выпустят из каталажки? — спрашивает Авдей про Карпуньку.

А Юха опять про Настю. И громко, чтобы слышала жена Авдея.

— Небось около Насти увиваться горазд был, а гостинец отвезти — тебя и нет.

— На все село заорешь — юбку разорвешь, — заметил Авдей и лег грудью на перила.

— Прибаутками меня не стращай. А тебе тепло стало теперь в колхозе? Погоди, придет время… — прищурилась Юха, — и лучше ты мое сердце не тревожь.

Не дожидаясь, что ответит Авдей, зашагала к лесу.

Из леса дорога выходила на гороховое гумно второй бригады. Работа на гумне еще не началась, хотя несколько человек уже пришло. Юха завистливо посмотрела на большую кучу белого, отвеянного гороха и вздохнула.

«С мешком ночью бы прийти. Ползком из леса… никто бы не увидал».

На лугу третьей бригады стояли четыре ветрянки и две просорушки. В одной молотили мак. Хотя Юха и торопилась, но решила заглянуть в эту просорушку. Огромный сарай, с высокой, как у риг, крышей. Конек оголен, торчали толстые стропила, сквозь них виднелось небо. Гигантский топчак с густым слоем конского навоза стоял пока без движения. Сваленный при входе мак был в снопах. Крупные головки его походили на бубенцы. В углу девки вертели веялку, парень лопатой бросал навейку. Огромным решетом подсевали уже отвеянный мак. Он синим дождем падал на ворох.

Оглянувшись, Юха отломила три крупных головки, спрятала за пазуху и быстро вышла.

— А вот и сгоревшая кладь. Грозной горой лежала серая куча пепла.

На гумне стоял трактор, возле него два тракториста. Один разогревал, другой сердито что-то бормотал.

— Скажите, трактористы, отчего загорелась кладь? — обратилась к ним Юха.

Тот, что разогревал трактор, искоса посмотрел на Юху и, помедлив, ответил:

— От огня.

— Небось закуривал кто-нибудь аль как?

— Нет, баба одна, вроде вот тебя, за угол зашла, ну и… вспыхнуло.

Трактористы засмеялись, а Юха, не сказав ни слова, пошла дальше.

Лошадь сестры Абыса уже была запряжена, возле подводы стояли люди. Среди них — сестра Абыса, муж ее и жена Сатарова, бойкая, голубоглазая Ольга. Они тоже говорили о пожаре.

— Беспременно загорелось от трактора, — уверяла сестра Абыса. — Вылетела искра, а ее ветром на кладь.

— Не может из трактора искра вылететь, — возражала Ольга.

— А по-моему, подожгли?

— Не знаю, только загорелась кладь сбоку.

— А я говорю, головка от спички отскочила, — подправляя чересседельник, уверял муж Абысовой сестры.

— Будь ветер посильней, нашей улице несдобровать. Эти колхозные гумна не доведут до хорошего. Ишь они настроили кладей черт-те сколько.

— И не от спички, — опять не соглашалась Ольга. — Кладельщиком у них Софрон, а тот сроду не курит.

— Не курит, не курит, а тут закурил. Нарочно, может, закурил.