Андреас был первым привлекательным мужчиной, которого она увидела. Воспитанный, с мягким голосом и приятными манерами. При ее неразвитом вкусе он казался ей каким-то чудом. Впрочем, Андреас Линд из рода Людей Льда был недурен собой, хотя во внешности его не было ничего особенного. Он был крепок, как отец и дед, высок, широк в плечах, с мужественным, добродушным лицом. Волосы и брови у него были темные, улыбка открытая и располагающая.

Хильда хорошо понимала, кто она такая.

Он что-то сказал ей о неровно лежащем одеяле, и она торопливо нагнулась к раненому.

И тут вошел Маттиас.

Хильда остолбенела, в панике глядя на них обоих. Косынка снова закрыла ее лицо.

— Это доктор, — пояснил Андреас. — Маттиас Мейден. Я послал за ним, он мой родственник.

В полном замешательстве она опустила голову. Лицо ее, спрятанное от посторонних глаз, было красиво. Не слишком юное, но с правильными, почти классическими чертами. Она была совершенно непохожа на отца.

Маттиас поздоровался с ней так любезно, что она, не раздумывая, сделала реверанс, а затем склонился над Юлем Ночным человеком. Хильда тем временем принесла миску с теплой водой и принялась протирать лицо отца чистым лоскутком.

Время от времени она бросала на обоих испуганные взгляды, словно ожидая, что вот-вот на нее прольется холодный душ бранных слов.

Маттиас дружелюбно улыбался ей — и ни у кого не было такой успокаивающей улыбки, как у него. Оба они видели, как постепенно расслабляются ее плечи, как исчезают настороженность и напряженность.

Палач пришел в сознание и со стоном, перекосив рот и сквозь зубы, произнес:

— Перестань царапать мне лицо, чертова девка!

И снова потерял сознание.

Она прикусила губу, глядя на страшное, искаженное болью лицо отца.

— Он выживет, — сказал Маттиас. Хильда вопросительно взглянула на него.

— Вряд ли он виновен, — сказал Андреас, глядя на раненого. — Могу представить себе, что он вытерпел! Все сваливают вину за трупы на него.

Она посмотрела в окно, откуда был виден распаханный участок.

— Да, это там, — сказал Маттиас. — Ты знаешь об этом?

Она покачала головой.

— Разве твои друзья не рассказывали тебе? Четыре мертвых женщины.

— Друзья? — произнесла она без всякого выражения.

Андреас и Маттиас переглянулись. У дочери палача не было друзей.

— Четыре женщины? — удивленно спросила она, уже заметно успокоившись, видя, что ее не оскорбляют. Но она, судя по напряженному взгляду, по-прежнему была настороже, словно улитка, готовая при первой же опасности спрятаться в свою раковину.

Она чувствовала, что голос ее словно заржавел, непривычный к разговору, и нервничала.

— Да, четыре женщины, — повторил Андреас. — Они убиты. Ты ничего не знаешь об этом? Ты ничего не слышала, ничего не видела весной или прошлой осенью?

Она задумалась, и, ожидая ответа, они смогли получше рассмотреть ее. У нее были красивые, немного печальные, мечтательные глаза. Это произвело на них неожиданно сильное впечатление. Весь ее облик был таким привлекательным: аккуратная, красивая, статная.

— Не-е-ет, — неуверенно произнесла она.

— Если ты что-нибудь узнаешь, сообщи нам, — сказал Маттиас.

Она кивнула, снова вспомнив о своем собственном положении, и покраснела. И опять стала молчаливой, словно извиняясь за то, что осмелилась с ними заговорить.

Маттиас сделал для Юля Ночного человека все, что было в его силах.

— Лучше всего будет, если мы скажем, что твой отец при смерти, — сказал Маттиас. — Люди сейчас возбуждены, им нужен козел отпущения. Но эта весть отрезвит их. Те, кто напал на него, будут испытывать угрызения совести. Но на всякий случай держи дверь на запоре в ближайшие дни! И… — он замялся, — тебе не следует выходить из дома в темноте!

Увидев, что они собираются уходить, она испуганно взглянула на них и тихо, почти шепотом, произнесла:

— Вы не должны гнушаться угощеньем… у меня есть печенье и медовый квас. Я сейчас…

Они заметили, что говорит она складно. А она уже сновала, как челнок, между кухней и кладовкой.

Они переглянулись. Оба были достаточно понятливы, чтобы принять угощение, хотя им нужно было торопиться.

А Хильда так суетилась, так старалась! Но в глазах ее застыла настороженность и нерешительность. Она достала чашку, принесла деревянное блюдо, полное искусно сделанных печений.

«Боже мой! — подумал Маттиас. — Это предназначалось для Рождества! Как сделано! И никто не съел их! Никто этого даже не видел!»