Гойо Галеон покачал головой, не сводя с девушки глаз, и затем почти прохрипел:

— Ты сволочь, сукина дочь… Даром что личико ангельское, а такое вредное насекомое еще поискать… — Он отодвинул от себя тарелку и откинулся на спинку стула, потому что его словно вдруг замутило и даже перехватило дыхание, и, не меняя тона, добавил: — Не знаю, какие трюки ты там используешь, но со мной этот номер не пройдет, потому что сержанту Кироге я влепил пулю между рогов, а Анастасио Тринидаду перерезал горло, когда он дрых на своей же блевотине.

— Ни тот, ни другой не был вашим отцом.

— Откуда ты знаешь?

— Ваша мать никогда не имела дела с сержантом, поскольку тот был импотентом. А Тринидад был отцом только вашего брата Сеферино.

— Ты все выдумываешь!

Айза лишь пожала плечами, а он все не унимался:

— Ты выдумываешь. Рамиро, у которого язык без костей, наверняка тебе что-то наговорил, и ты теперь расставляешь сети, только я не такой болван, чтобы попасть в ловушку.

Гойо зажег сигарету, и ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы сдержать дрожь в руке, державшей спичку. Такое случилось с ним впервые, и от этого он разозлился еще больше.

Пару раз затянувшись и немного успокоившись, он добавил:

— Раз уж тебе, по-видимому, столько всего известно, скажи-ка: кто же все-таки был моим отцом?

— Если она вернется сегодня ночью, возможно, она мне это откроет.

— Кто, моя мать? Сомневаюсь, что она выйдет из могилы, чтобы рассказать тебе то, что никогда не рассказывала никому. Старуха всегда держала в секрете, кто у кого был отцом. Мы были ее дети, и точка. Она всех нас любила одинаково.

— И вам это было не по душе…

— Что?

— То, что она всех любила одинаково. Что не замечала того, что вы не похожи на остальных. — Айза пристально смотрела на мужчину, стараясь прочесть по его лицу, как он воспринимает каждое слово. — Потому-то вы и решили привлечь ее внимание. Убили двух несчастных пьяниц: дескать, они ее оскорбили. Начиная с этого момента, вы уже были не таким, как другие.

Гойо не отозвался. Казалось, ему требовалось время, чтобы переварить то, что Айза только что ему сказала. Наконец он медленно поднялся, обошел стол, остановился перед ней и неожиданно изо всей силы, на которую был способен, влепил ей оглушительную пощечину.

Айза и бровью не повела, только смотрела на него огромными зелеными глазами, в глубине их читался вызов, и в тот момент они словно принадлежали женщине, которая прожила тысячу лет.

Должно быть, Гойо Галеон понял по ее глазам, что столкнулся с человеком, который «приманивал рыбу, усмирял зверей, приносил облегчение страждущим и утешал мертвых». Это открытие, вероятно, еще больше сбило его с толку, потому что он внезапно посмотрел на руку, словно сам поразился тому, что осмелился ударить девушку, и, еле слышно пробормотав «я сожалею…», повернулся и вышел, чтобы запереться в своей комнате, потому что у него опять разболелась голова.

Айза долго сидела неподвижно, затем неторопливо налила себе новую чашку кофе и стала задумчиво пить, глядя на дождь, на уток, на цапель, круживших над рекой, и толстое бревно сейбы, которое несло течением. На нем сидела крохотная обезьянка арагуато, отчаянно пытаясь удержаться, чтобы не упасть в воду, где ее ожидала верная гибель. Айза вновь спросила себя, что она здесь делает, вдали от Лансароте и от дома, и куда это ее толкает по своей глупой прихоти судьба, которой, видно, нравится играть ее жизнью и жизнью дорогих ее сердцу людей. Она оставила им не больше шансов, чем вот этой несчастной обезьянке, которую уносила вода, подвергая разным неожиданностям, к тому месту, где река сужается и течение становится особенно бурным, чтобы отправить бедняжку на съедение кайманам.

Вот и она оказалась посреди бурной реки с темными водами, которая служила естественной границей двух стран, далеко от матери и от братьев, наедине с убийцей — человеком с явным нарушением психики, уходившим корнями в его детство.

— Ему всегда хотелось выделиться, — поведала ей Фелисиана Галеон. — Хотелось превосходить всех и каждого во всех отношениях, и он не переносил, что его, как он ни бился, так и продолжали называть сыном шлюхи: что есть, то есть, тут уж ничего не поделаешь.

Вероятно, эта женщина, на которой лежала печать прожитых лет, в свое время была очень привлекательной. Она уселась в самом дальнем углу спальни и ни на секунду не сводила с Айзы усталых и покрасневших глаз.

— Мне всегда хотелось родить девочку, — сказала Фелисиана. — Девочку, которая смогла бы понять, что с того дня, когда мои родители выставили меня из дому, у меня не оставалось выбора. Но Богу было угодно послать мне одних сыновей. Девять бунтарей… или, точнее, одного бунтаря и восьмерых дураков, которые пошли у него на поводу. Я любила их всех одинаково, отдала им все, что у меня было, и старалась превратить их в полезных людей. — Ее голос звучал, словно жалобное причитание. — Однако один оказался испорчен и испортил мне остальных. И вот теперь семеро моих сыновей мертвы, а Гойо богат, и руки у него в крови. Это несправедливо! — возмутилась она. — Это несправедливо по отношению к братьям, ко мне и к его бедному отцу, который заслуживал лучшего сына.