– Почему?

Аурелия Пердомо замялась: было ясно, что она пытается найти объяснение своему недоверию.

– Не знаю, не нравится, и все тут. До сих пор мы никогда не прибегали к помощи мертвецов. Иногда, правда, они предупреждали нас об опасности, но чтобы указывать, где находятся алмазы, – это уже ни в какие ворота не лезет.

– Я его не использую, – уточнила дочь. – Он сообщил мне об этом по собственной воле, и мне показалось, что глупо, если ребята будут и дальше напрасно гробить себя работой. – Она подняла голову и посмотрела матери в глаза: – Считаешь, я плохо поступила? – Затем повернулась к братьям – те стояли молча – и повторила: – Я плохо поступила?

– Только ты можешь решить, что хорошо, а что плохо, – ответил Себастьян. – Остальные не должны выражать свое мнение, потому что, если нам что-то известно, мы знаем это с твоих слов. – Затем обратился к матери: – Тебе незачем просить ее рассказать то, что она не хочет. Не годится следить за каждым ее шагом. Она имеет право на свою жизнь.

– Я лишь пытаюсь ей помочь, – оправдывалась Аурелия.

– Иногда лучше не помогать, – напомнил ей сын. – Когда она исчезла из «Кунагуаро», я тебе говорил, что мы должны дать ей возможность самой защищаться, и оказался прав. Мы столько лет ее охраняли, а на самом деле она сильнее всех нас. – Казалось, речь стоила ему огромного усилия, но все-таки он справился. – Возможно, если бы в тот вечер в Плайа-Бланка Асдрубаль не оказался поблизости, Айза сумела бы выйти из положения без его помощи.

– Это несправедливо! – возмутилась мать. – Несправедливо прежде всего по отношению к твоему брату.

– Я не виню Асдрубаля, потому что он поступил так, как должен был поступить, и я бы сделал то же самое. – Чувствовалось, что Себастьян уверен в том, что говорит. – Однако, если бы кому-нибудь из нас пришлось пережить половину того, что пришлось пережить Айзе, он был бы уже в психушке, и, тем не менее, мы возомнили, что опекаем ее, хотя в действительности она уже давно опекает нас.

– Она маленькая, – возразила Аурелия.

– Мама! – в свою очередь запротестовал сын. – Айза никогда не была маленькой. Еще когда под стол пешком ходила, она была намного старше даже дедушки. Сейчас ей восемнадцать, но она словно прожила тысячу лет. Оставь ее в покое! Перестань следить за каждым ее шагом, пусть это она решает, что нам следует и чего не следует делать. Я, со своей стороны, готов с этим смириться.

– Не нравится мне, как ты разговариваешь.

– Когда-то я должен был это сделать, потому что уже давно над этим размышляю. Всякий раз, когда я принимаю решение, которое затрагивает нас всех, я испытываю страх, потому что для меня это слишком большая ответственность.

– Я не хочу ответственности.

Себастьян повернулся к сестре, которая до этого момента не принимала участия в разговоре, и сказал:

– Ну, так придется ее принять. В конце концов, ты единственная, кто представляет себе, что происходит. Мы, остальные, блуждаем в потемках.

– А я нет?

– Не так, как мы. Что мне известно об этом индейце? Я никогда его не видел, и мне не представится случай его увидеть, однако ты хочешь, чтобы я продолжал принимать решения. Нет уж! – с досадой заключил он. – Не хочу снова нырять в реку, кишащую пираньями, если только ты мне не скажешь, что я должен это сделать.

Тем не менее на следующий же день и он, и брат ныряли в Куруту, и река подарила им полдюжины первосортных камней, самый крупный из которых годился для того, чтобы быть отшлифованным в красивый бриллиант больше трех карат.

Никто никому об этом не говорил, однако старатели словно уловили «музыку»: вечером в лагере наблюдалось необычное оживление, люди набились в заведение грека, и в довершение всего Салустьяно Барранкас лично наведался после ужина к Пердомо Марадентро.

– Что там было? – первым делом спросил он, едва поздоровавшись. – Правда ли, что улов такой, как говорят?

– Кто говорит? – тут же отозвался венгр.

– Слухом земля полнится.

– С каких это пор ты придаешь значение слухам?

«Налоговый инспектор» опустился на одну из грубо сколоченных скамеек и со словами благодарности принял кофе из рук Айзы.

– Бачаковы чернореченцы попросили меня поменять им участок. Они хотят работать в реке, и если они это сделают, то в три дня все потонут, как цуцики. – Он скорбно покачал головой. – Не нравится мне это! – проговорил он, нервно покусывая губы. – Не нравится, и я чую, что здесь начнется светопреставление. Большинство даже не умеют плавать, а собираются нырять на семиметровую глубину.

– Так запрети им!

– На каком основании? Раз я выдал кому-то разрешение, обязан выдать его и остальным, потому что не вправе решать, кто умеет нырять, а кто – нет.

– Как только они увидят, что добраться до дна не так и просто, они сдадутся, – заметил Себастьян. – А это действительно непросто.

– Ты их не знаешь, парень! – озабоченно произнес Круглолицый. – Если ради одного алмаза они готовы бросить вызов сельве, индейцам, змеям, зверям и летучим мышам, они бросят вызов и воде. Они привяжут к шее камень, чтобы достичь дна, даже если останутся там навеки. – Он повернулся к Золтану Каррасу и потребовал тоном, не допускающим возражений: – Скажи мне правду. Я должен знать, потому что только тогда сумею навязать свою власть. Что вы нашли?