Президент же серьезно рисковал здоровьем: в Бостоне тогда свирепствовала эпидемия инфлюэнцы, которую по случаю визита прозвали «президентским кашлем». Вашингтон тоже заболел, но всё же посетил библиотеку и музей при Гарвардском университете, парусинную мануфактуру и поднялся на борт флагмана французского флота, приняв королевские почести. Дамы устроили обед в его честь и упросили позировать для портрета, копии которого потом украшали многие дома. Вообще каждый вечер Вашингтон проводил в дамском обществе, на балах и концертах, чему был очень рад. Вот только здоровье уже не позволяло ему, как прежде, плясать часами; он оставил для себя лишь величественный менуэт.

Через пять дней Вашингтон продолжил путь. Городки Нью-Хэмпшира были грязными и бедными, но каждый почитал своим долгом принять президента «по-королевски». Устав от почетных караулов, салютов, триумфальных арок, славословий, в Портсмуте Вашингтон ушел с рыбаками в море. Ему не везло, и один рыбак, подцепивший на крючок треску, передал удочку президенту, чтобы тот сам вытащил рыбу и вернулся не с пустыми руками. Вашингтон дал ему серебряный доллар.

Обратный путь стал сплошным кошмаром: президентский кортеж плутал по дорогам без указателей, расспросы местных жителей вносили еще большую путаницу; забронированные заранее места в тавернах оказывались заняты, и приходилось ехать ночевать в другой город; обхождение с постояльцами было далеко не учтивым. И всё же цель была достигнута: за месяц Вашингтон посетил около шестидесяти городов и поселков, упрочив свою популярность и внушив гражданам чувство принадлежности к единой нации. Тем не менее, вернувшись 13 ноября в три часа дня на Черри-стрит, обняв Марту, Нелли и Вашика, он испытал несказанное облегчение. Правда, это была пятница, и вечером на еженедельный прием пришли гости.

Восьмого января 1790 года, вскоре после полудня, президент Вашингтон в темно-синем костюме Хартфордской мануфактуры сел в свою карету кремового цвета и отправился в Федерал-холл. По Конституции «президент дает по необходимости Конгрессу информацию о положении дел в Союзе и рекомендует к рассмотрению Конгресса такие меры, которые, по его суждению, необходимы и целесообразны». Вот он и решил произнести речь по случаю начала работы Конгресса, а заодно основал еще одну традицию.

Речь была немногословной и оптимистичной. Необходимо упрочить государственный кредит, развивать промышленность, сельское хозяйство и торговлю, рыть каналы и строить дороги. Быть готовыми к войне — лучший способ сохранить мир. Нужны национальные университеты для развития науки, культуры и образования. По окончании речи конгрессмены встали, Вашингтон поклонился и ушел.

Четырнадцатого числа Гамильтон представил Конгрессу «Доклад о государственном кредите», который был ему заказан осенью. На правительстве США висят огромные долги — внутренний в 54 миллиона долларов и внешний в 25 миллионов. Заманчиво отречься от этих обязательств, однако по политическим и нравственным причинам долги следует вернуть, чтобы США могли вступить в международное сообщество. Погасить их сразу невозможно, но необходимо создать механизм для поэтапной выплаты путем учреждения специального фонда. Таким образом, в стране появятся инвестиционный капитал и гибкая национальная валюта. Для выплаты долга и обслуживания нового иностранного займа необходимо ввести налоги, от импортных пошлин до акцизов на спиртные напитки. Многие держатели облигаций военного времени, в том числе ветераны Войны за независимость, продали их за бесценок, отчаявшись получить по ним деньги. Облигации надо погасить по их полной стоимости вне зависимости от того, кто владеет ими теперь, иначе в США не будет рынка ценных бумаг. К тому же держатели облигаций отныне будут возлагать все надежды на центральное правительство и это сплотит страну.

Вашингтон не присутствовал при этом докладе — он несколько дней страдал от сильной боли в зубе и распухших, воспалившихся из-за протезов деснах. Чтобы утишить боль, пришлось прибегнуть к опиумной настойке, покупной и доморощенной, из маунт-вернонского мака.

Первого февраля состоялось первое заседание Верховного суда в составе четырех судей; сессия продлилась всего десять дней. Вашингтон, увеличивший дистанцию между президентской администрацией и сенатом, с Верховным судом, напротив, связи укреплял, запрашивая мнение Джона Джея по самым разным вопросам: о государственном долге, отношениях с индейцами, хождении фальшивых денег, устройстве почтовых дорог, экспорте говядины… На Черри-стрит тюками прибывали отчеты, донесения, рапорты, а оттуда разлетались циркуляры, инструкции, рекомендации. Бумажная работа отнимала уйму времени, зато президент всегда был в курсе всех дел.

Люди, давно имевшие дело с Вашингтоном, умели читать между строк и по легчайшим намекам улавливали его настроение. Письма посторонним или малознакомым людям он начинал сухим обращением «сэр», заслужившие его доверие удостаивались более мягкого «уважаемый сэр», а сошедшиеся с ним коротко — «дорогой сэр». Вариантов завершения письма тоже было несколько: «Ваш покорный слуга», «дружески настроенный к Вам покорный слуга»…

Одиннадцатого февраля Мэдисон выступил в Конгрессе против программы Гамильтона. Несправедливо вознаграждать спекулянтов, скупивших у фронтовиков обесценившиеся облигации; нужно установить первоначальных владельцев и выплатить деньги им. Но это невозможно, возражал Гамильтон, чувствовавший себя преданным бывшим соавтором по «Федералисту». Вашингтон вновь оказался в трудном положении. С одной стороны, он сочувствовал ветеранам, обобранным спекулянтами, с другой — он сам в приказе по армии в мае 1783 года предупреждал, чтобы они не спешили сбыть с рук облигации: когда-нибудь по ним заплатят сполна. Поэтому он не стал высказываться, хотя его молчание было знаком согласия с Гамильтоном.

Только-только установившееся единство страны дало трещину. Юг выступал против Севера. Виргинские плантаторы, понесшие большие убытки в табачной торговле, обвиняли во всех смертных грехах северных спекулянтов, которые лопатой гребут легкие деньги. К тому же Виргиния, Мэриленд и Джорджия уже выплатили большую часть своего долга и противились распределению государственного долга на все штаты. Вашингтона, стакнувшегося с северянами, южане считали изменником. И всё же 22 февраля предложение Мэдисона о дискриминации в пользу первоначальных держателей облигаций было отвергнуто тридцатью шестью голосами против тринадцати.

Этот день был объявлен национальным праздником: президент отмечал свой 58-й день рождения. Естественно, республиканцы негодовали, обвиняя Вашингтона в монархических замашках.

Тогда же, в феврале, квакеры подали в Конгресс две петиции: о немедленном прекращении работорговли и о постепенной отмене рабства. Вторую подписал Бенджамин Франклин, председатель Пенсильванского общества аболиционистов, поэтому от нее нельзя было отмахнуться. Слухи о грядущем освобождении вызвали панику среди плантаторов; рабов теперь продавали по смехотворной цене, чтобы выручить за них хоть что-то. Мэдисон возглавил в Конгрессе движение против вмешательства в вопрос о рабовладении. Гамильтон, один из основателей Нью-Йоркского общества за освобождение рабов, не выступал по этому поводу, чтобы не помешать продвижению своей финансовой программы.