Между тем во Франции Робеспьера уже свергли: переворот 9 термидора (27 июля) положил конец кровавому террору. Одними из последних жертв стали граф д’Эстен, казненный 28 апреля (на эшафоте он сказал: «Отошлите мою голову англичанам, они вам хорошо заплатят»), и семья Адриенны де Лафайет: ее бабушка, мать и сестра в мае сложили головы на гильотине. Жену героя американской революции, за которую заступился Моррис, казнить не решились.

Сам же герой томился в тюрьме. Вашингтон лично написал прусскому королю письмо с просьбой выпустить Лафайета на свободу. Давление Англии было слишком велико, король не мог удовлетворить эту просьбу, однако существенно облегчил положение узника: ему разрешили чтение книг, прогулки, стали лучше кормить. Но, увы, эти послабления продолжались недолго: под нажимом Питта Лафайета перевели в грязную, кишащую паразитами камеру в Ольмюце и надели на него кандалы. Американский студент Фрэнсис Хьюджер, изучавший в Германии медицину, и немецкий врач Эрих Больман попытались устроить ему побег, но попытка провалилась, и они оба сами оказались в той же тюрьме на целых восемь месяцев. Новый американский посол Джеймс Монро добивался освобождения Адриенны де Лафайет. Его жена Элизабет, прозванная в Париже «прекрасной американкой», демонстративно отправилась в тюрьму в красивом открытом экипаже и в своем самом нарядном платье, чтобы увидеться с Адриенной, и заключила ее в объятия.

Вашингтон же вновь облачился в военный мундир. 25 сентября он издал последнее предупреждение мятежникам, которые отвергли «предложения о прошении» и поэтому превратились в его глазах в «изменническую оппозицию». Гамильтон уже давно говорил, что хватит с ними миндальничать. Они вдвоем отправились в карете (спина всё еще болела) в Карлайл в штате Пенсильвания, где стояли лагерем милиционные войска. Марта была вне себя от тревоги. «Одному Богу известно, когда он вернется. Я осталась совсем одна с детьми на руках», — писала она Фанни.

В свои 62 года Вашингтон стал первым (и единственным) президентом США, возглавившим войска, готовые к бою. Полтора месяца прошло, но Нокс так и не вернулся; от этого на душе был горький осадок.

В Карлайле войска выстроились вдоль дороги — всем хотелось увидеть президента. Вашингтон знал, что им нужен харизматический лидер на коне, а не старик в карете, и в очередной раз сделал над собой усилие. Объезжая лагерь, он снял шляпу и учтиво раскланивался с солдатами, стоявшими возле своих палаток. При его появлении воцарилась торжественная тишина: все почувствовали важность момента. Президент выглядел суровым и отстраненным; Гамильтон — энергичным, учтивым и искренним.

В начале октября Нокс примчался в Филадельфию и послал Вашингтону письмо с извинениями за опоздание и просьбой разрешить ему приехать в Карлайл, однако получил короткий ответ: «Мне было бы приятно иметь Вас рядом с собой в этой поездке и связанные с этим преимущества, если бы это было возможно благодаря Вашему возвращению вовремя. Теперь уже поздно».

Во избежание кровопролития в Карлайл для переговоров прибыли два представителя бунтовщиков: конгрессмен Уильям Финдли, стойкий противник правительственной политики, и Дэвид Редик, бывший член исполкома Пенсильвании, оба уроженцы Ирландии. По дороге они успели пообщаться с местным населением, которое опасалось неуправляемых правительственных сил, способных разорить западные земли. Делегаты оказались реалистами: уж лучше платить налог.

Вашингтон принял их довольно любезно, но потребовал «неопровержимых доказательств полнейшей покорности», иначе армия двинется дальше на запад. Если же кто вздумает стрелять в солдат, за последствия он не отвечает.

Он снова находился в своей стихии, даже боли в спине чудесным образом прекратились. Нужно было преподать урок мятежникам, и армия продвигалась дальше. В Бедфорде Вашингтон вновь устроил смотр войскам и остался доволен. Солдаты глядели на него ласково, как на старого доброго отца. Он предупредил их, чтобы не причиняли бунтовщикам никакого вреда: их будут судить гражданские суды, а не военные трибуналы. Разработав с Гамильтоном и Генри Ли план продвижения войск двумя колоннами к Питсбургу, президент отправился обратно в Филадельфию, оставив Гамильтона за старшего.

Зарядили дожди, дороги раскисли, и в столицу он добирался целую неделю. Как раз подошло время сессии Конгресса. 19 ноября Вашингтон выступил со своим шестым ежегодным посланием, обосновав свое поведение в Западной Пенсильвании и обратив внимание законодателей на «определенные самопровозглашенные общества», «рожденные в грехе», «нечистые порождения Женэ» и якобинцев, представляющие угрозу для правительства. Сенат был благодарен президенту за предупреждение, но в палате представителей Джеймс Мэдисон забил тревогу по поводу притеснения политических клубов: политическая цензура извращает принцип республиканского правления. В частном письме Джефферсону он даже назвал это величайшей политической ошибкой Вашингтона. Джефферсон же усмотрел в президентском послании открытые нападки на свободу слова, проявление деспотизма.

Тем временем мятеж постепенно выдохся. Арестовано было около 150 человек; двух вожаков судили и приговорили к смерти, но Вашингтон, воспользовавшись своим конституционным правом, помиловал их.

В ноябре Томаса Пейна выпустили из тюрьмы: Джеймс Монро доказал французскому правительству, что тот является гражданином США. Однако Пейн затаил злобу на Вашингтона, считая его виновным в своем заточении; она лишь ждала своего часа, чтобы прорваться наружу.

Первого декабря в Филадельфию вернулся Гамильтон и в тот же день сообщил Вашингтону, что намерен оставить свой пост в конце января: в его отсутствие у жены случился выкидыш, он опасается за ее здоровье и должен быть рядом с семьей. Вашингтон не мог его удерживать и наметил заменить его Оливером Уолкоттом из Коннектикута, какое-то время служившим аудитором министерства финансов.

Незадолго до Рождества сенатор Пирс Батлер пожаловался президенту на злоупотребления, допущенные при строительстве американского флота. Вашингтон переслал это письмо Ноксу с припиской: немедленно провести расследование и доложить. Нокс умел читать между строк; 28 декабря он подал прошение об отставке, ссылаясь на те же причины — нездоровье жены и растущее семейство. Заканчивалось письмо душевно: «Как бы ни обернулась моя жизнь, я всегда буду помнить о Вашем доверии и доброте со всем пылом и чистотой привязанности, на какие только способно благодарное сердце». Вашингтон принял его отставку без возражений. В преемники Ноксу он назначил главного почтмейстера Тимоти Пикеринга, радикального федералиста. Он старался окружить себя единомышленниками и абсолютно лояльными людьми, ему надоели открытые стычки и подковерная возня. Если бы он сам мог уйти в отставку!