Как жил эти годы? По-разному, Анечка. Много работал. В работе все забывал. Дело, которое делаю, — мое. Ну, а в личном плане — не знаю, что и сказать. Сейчас включил радио. Поют нашу:

Милая моя! Как хотел бы увидеть тебя. Только невозможно это. Как страшно, как несправедливо все, что случилось с нами в пятидесятом…

Родная! Прошел час, как мы расстались. Знаю, ты тоже не спишь. Через четыре часа, ровно в пять, автобус подойдет к гостинице и повезет тебя в аэропорт. Видишь, в нашем Приозерске есть и аэропорт. Думали ли мы об этом.

Самолет оторвется от земли, а я останусь…

Радость моя! Как высказать словами то счастье, каким наградила ты меня в эти три дня? Одна лишь музыка может передать то, чем полно мое сердце. Слова бессильны. Ты помнишь финал четвертой симфонии Чайковского? Я дарю его тебе…

Ночь. Леночка спит. Маша — не знаю. Как жить дальше, Аннушка? Маша — самоотверженный человек: смерть матери, смерть тетки — все на ее руках. А я вдруг сейчас увидел тебя маленькой девочкой. Сорок первый. Ты едешь на телеге, закутанная в одеяло. Личико в болячках. Ты не плачешь, но тебе плохо, очень плохо… Сколько тебе было, когда впервые увидел? Десять? А казалось, намного меньше: чуть постарше Леночки. Значит, двадцать пять лет мы знаем друг друга. Тогда почему, почему мы не вместе? Какому злому року, какой злой силе обязаны своими судьбами?

Знаю, хочешь оправдать меня в своих и моих глазах. Нет, дорогая. Трус и слабовольный мальчишка — вот кому отдала ты свою первую любовь. Не захотел тогда тебе признаться: стыдился, гордился, думал, сам со всем справлюсь. Но ведь весь десятый класс мать исподволь и напрямую говорила, что не будем мы вместе. А на пересадке, прежде чем сесть в поезд, заявила в открытую, что ненавидит всю вашу семью и не желает родниться со всякими…

Последний подлец я, потому что после этих слов должен был плюнуть в ее сторону, хоть и мать она мне. Испугался, что лишит материальной помощи. Нет, Аня, мне прощения. Человек за все платит сам — своей жизнью, здоровьем, счастьем.

Ну и что, что было мне восемнадцать? Сам и только сам должен был все решать. Решать, а не малодушничать…

Родная моя! Эту записку я суну тебе, когда ты пойдешь к самолету. Ты должна знать, что любить я могу только тебя.

Ты — единственная, которая нужна была мне в этой жизни. Ты — тепло, счастье, радость, что согревают меня в любое ненастье.

Я буду жить — жить нужно, но сердце мое — всегда с тобой. Только с тобой…

Как давно нет от тебя ничего. А за окном свистит ветер, холодный и сырой. Лужи покрылись льдом. И такой же лед и холод в душе. Где ты, любовь моя? Что делаешь? Может быть, думаешь обо мне…

У нас осень, совсем осень. Но листья опали еще не все. Красные, золотые, они кружатся, а потом устилают землю. Вот так и мы: ищем чего-то, а потом успокаиваемся, соединившись с матушкой-землей…

Прости, Аннушка, за панихидный тон. Сижу в районной больнице. Вчера сделали довольно сложную операцию — желчнокаменная болезнь. Все в норме — только сердце. Женщине шестьдесят пять. Был инфаркт. Поэтому остался еще на два дня.

Не знаю, говорил ли тебе: с августа назначен главным хирургом области.

Родная моя! Разговариваю с тобой беспрестанно. Теперь — даже во время операций. А это плохо, это нельзя. Хочу видеть тебя, обнять, прижать к груди и никогда, слышишь, никогда больше не расставаться… В январе возьму отпуск. Приеду. Иначе не смогу жить.

Да, оградку на могиле Бронислава Брониславовича покрасил. Не волнуйся, все в порядке.

Здравствуй, Аня! Пишет тебе Мария. Не думала заводить с тобой переписку. Пришлось.

Нет больше Сережи. Нет. Утонул.

Ты виновата, ты. Маялся он очень, не знал, что делать. А восьмого с друзьями на Викторовское озеро поехал, на охоту. В пять вечера наметили на месте быть. Собрались, а его нет. Недалеко он был, в кусточках. Воды там по колено.

Умер, как видно, сразу, не успел далеко отойти. Вскрытие делали. Инсульт. В тридцать шесть лет инсульт. Говорят, старая травма черепа виновата. А только не приезжала б ты — жил бы спокойно. Хотя давление сильно подскакивало.