Прошу Катю отвезти еще в два места, которые очень любила — зоопарк и ботанический сад. Зоопарк — давнишняя гордость Кенигсберга. Во время войны на его территории шли страшные бои. Почти все животные погибли, но после войны, поскольку многие вольеры сохранились и такого естественного ландшафта не было нигде в Союзе, его стали заполнять зверями. Где-то в начале шестидесятых вместе с Надеждой Степановной Чумаровой, директором зоопарка, сочинили книжку, которая очень быстро разошлась не только в Калининграде. В ней мы писали обо всяких приключениях, почти ежедневно случавшихся со зверями. Например, о том, как однажды по неосторожности служительницы сбежала обезьяна и пошла «гулять» по городу. Устав, приземлилась в подвале одного особняка, которых в Калининграде множество. Более того, защелкнулась на задвижку, и «достать» ее смогли только через маленькое оконце, предварительно сунув бутылку портвейна, который она незамедлительно вылакала.

Писали мы с Надеждой Степановной и о слоне, который тоже из-за недосмотра служителя сумел перемахнуть через все ограды. Однако в отличие от обезьяны испугался машин и стал жалобно трубить, а потом километра три шел за Надеждой Степановной как за мамкой или нянькой, возвращаясь в зоопарк. Зрелище, надо сказать, было впечатляющее. Но директору было не до смеха.

Мы рассказывали и про ворона, которому было триста лет, и он ругался в тему. Встрянет в разговор и объясняет присутствующим, кто они такие. Умер ворон в девяностом.

Иногда в зоопарке разыгрывались трагедии. Бегемот не терпел винного запаха, а служитель — в приличном подпитии — начал за что-то ему выговаривать, поучать. Бегемот надвое перекусил его. К сожалению, не байка.

В шестьдесят шестом два месяца, как на работу, ходила в ботанический сад. Это тоже немецкое наследие. Сад был богат разными многолетними декоративными растениями. Самое красивое в нем было тюльпанное поле. Такого поля нигде в стране не было, и из Москвы не раз приезжали фотографы-художники. А ходила каждый день, потому что писали мы с Антониной Федоровной Харченко, директором ботанического сада, книжку «Цветы», которая и сейчас интересна.

Антонина Федоровна рассказывала, как в сорок седьмом летом, когда с мужем она только-только приехали в Кенигсберг и как биолог стала работать в госпитале врачом-лаборантом, недалеко от госпиталя обнаружили они с сотрудницами «рай». Кукольные разноцветные домики утопали в розах и в какой-то невиданной зелени. Пойдя по этому «раю», увидели пожилых немцев и немок — владельцев домиков. Те стали дарить цветы. Были еще несколько раз в «раю», но потом свалилось много работы, а когда пошли в следующий раз — все было снесено. Лаяли собаки. В этом «раю» устроили собачий питомник…

По обилию пород кустов и деревьев не было города, равного Кенигсбергу. Но наши плохо распорядились богатством, совсем не следили. Считали — не до того. Вместо того, чтобы сохранить то, что досталось по праву победителей, продолжали разрушать. Так было и с Королевским замком, на месте которого воздвигнут, как уже говорила, монстр, так было и со многими другими зданиями. Приказывали: убрать скульптурные украшения бывшего немецкого оформления; заменить архитектурными решениями советского содержания. И убирали древнюю красоту и ляпали, ляпали, ляпали…

Возвращаясь домой, проехали мимо православного собора. Построили рядом с площадью Победы — как раз за памятником Владимиру Ильичу. Не знаю, был бы доволен вождь мирового пролетариата… Вообще калининградская православная община была зарегистрирована лишь в восемьдесят пятом, в сороковую годовщину области, и угнездилась в бывшей кирхе Юдиттен — одном из самых древних памятников архитектуры. А в старом Кенигсберге было более двадцати музеев и галерей. Теперь их лишь несколько.

Уже на подъезде к дому почему-то вспоминаем приезд в Калининград Хрущева и связанную с этим нервотрепку. Никита Сергеевич приезжал в город вместе с Кадаром. Янош Кадар возглавлял в шестидесятые Венгрию. По поводу их приезда обком распорядился скорехонько выпустить брошюру. Боря Штерн, фотограф из «Калининградки», расстарался, сделал хорошие снимки. Брошюру отпечатали на мелованной бумаге — тогда это делали только в особых случаях. И… о, ужас! В фамилии «Кадар» вместо второго «а» напечатали «о». Кто пропустил, кто прошляпил, установить было невозможно: брошюру в спешке делали всем «колхозом», то есть всем издательством. В клубе «Калининградки», расставив столы, сутки не вылезая, подтискивали отлитыми литерами вместо «о» «а». Тираж был тридцать тысяч…

Вечером, за чаем, видимо, в продолжении путешествия заводим разговор о янтаре.

— Кать, — говорю я, — а ведь все началось с монаршей прихоти Фридриха I. Он задумал построить большой Королевский дворец в Берлине. А у зодчего Шлютера возникла идея использовать в отделке дворцовых комнат янтарь. Работы начались, продолжились, но после смерти короля прекратились, однако слухи о необычайном янтарном кабинете дошли до Петра I, и через какое-то время восемнадцать ящиков с янтарем были доставлены сначала в Кенигсберг, потом в Мемель и Ригу, затем в Петербург, а уж после в Царское село, в Большой дворец. Там янтарная комната и находилась до начала Второй мировой.

— Ну, а потом?

— Что было потом, ты лучше меня знаешь. Когда началась война, было решено ее из дворца не вывозить. Законсервировали на месте. Панно оклеили сначала бумагой, укрыли ватой и марлей.

— Но когда в Царское село вошли немцы, тут же явились специалисты из команды «Кунсткомиссион». Они демонтировали панно и отправили их в Кенигсберг.

— А в Кенигсберг, потому что немцы считали — созданная прусскими мастерами из прусского янтаря комната должна вернуться домой. В сорок втором комната была уже выставлена для обозрения в Кенигсбергском замке. Директор кенигсбергского музея доктор Роде писал в сорок четвертом, что комната стала украшением музея. При отступлении немцы снова разобрали панно и не позднее начала апреля сорок пятого вывезли их в неизвестном направлении.