— Русский уже ушел? — спросил голос за стеной.

— Вероятно. Он уходит в начале седьмого.

— Даже сегодня?

— Сегодня тем более.

— Но сегодня-праздник.

— Не для каждого, дорогой мой, не для каждого.

— Марсель сказал, что у них никто не работает.

— Русские будут работать.

“Русские будут работать”, шопотом повторил Александров. “Русские будут”.

Он с силой поднял голову от плоской, сбившейся подушки и сел на кровать.

— Он — у себя. — Сказали за стеной.

— Слышу.

— Дядя Поль, — спросил, кашлянув Александров. — Сегодня вы дома?

— Нет, — ответил голос за стеной. — Я и Морис едем в Иври.

Александров протянул руку и взял вытертые, бархатные штаны. Затылок Александрова был налит свин-

цом. Серая муть плавала перед глазами и челюсти были точно сжаты тисками. Он вернулся в четыре часа утра и

спал только два часа. После преферанса у Киселевых весь остаток ночи ему снилось одно и то же — номер в

скверной гостинице, облако табачного дыма и засаленные, помятые, с загнутыми уголками, карты.

— Мрак, — прошептал Александров, — мрак.

Он опустил голову на подушку. Скошенный потолок с желтыми подтеками вдруг сдвинулся в сторону и

зарябил мелкой рябью. Александров закрыл глаза и опять услышал сырой, ноющий голос мадам Киселевой.

— У нас говорят, что вы отпали от православия, — что вы чуть ли не масон. Ваша рука, Павел

Иванович…

— Пасс.

И опять он увидел желтое, высохшее лицо Киселевой и лысый, восковой череп генерала Киселева,

красные распаренные лица игроков и мятые, с загнутыми уголками, карты… Затем все расплылось и пропало и

дальше был тяжелый и душный сон. Будильник тикал у изголовья и часы показывали десять, когда Павел

Иванович снова открыл глаза. За стеной было совсем тихо. Уличный шум бился в окно и сотрясал комнату.

Павел Иванович вскочил, взглянул на часы и, зажмурив слипающиеся веки, оделся ощупью. Одиннадцатый час.

Он опоздал в мастерские. Прогул в такой день, когда каждый русский на счету, когда работают только

русские. Как можно объяснить? Болезнь? Кто поверит. Почему именно в этот день, почему первое мая, когда

русские сами вызвались работать вместо обычной ночной смены. Он запер комнату на замок и побежал по

узкому коридору, похожему на полутемные переходы палубы третьего класса на океанском корабле. Каждый

этаж дома состоял из одиннадцати комнат-кабинок. В каждом этаже пахло светильным газом, кухней и

маргарином. Он сбежал по узкой, темной деревянной лестнице и из сырости и мрака старого, осевшего дома

вышел на улицу.

Небо сияло над ним глубокой и трогательной голубизной и чуть светлело по краям, у горизонта. В

воздухе была мягкая теплота и, вместе с тем, прохладная свежесть, как бы от дыхания океана. Газолин

автомобилей, испарения бензина не успели убить нежную, прозрачную зелень деревьев. Солнце дробилось и

пылало в эмали машин, в спицах велосипедных колес и в зеркальных витринах.

Александров шел под каменными арками окружной железной дороги. Тени арок ложились правильными

полукругами на асфальт мостовой, арки уходили вдаль, в перспективу и Александрову казалось, что ему

пятнадцать лет, что он идет по длинному, согретому солнцем коридору гимназии и что в его жизни все еще

можно изменить и начать по-новому.

В маленьком ресторане, на углу улицы, он увидел Поля и Мориса. Они завтракали. Поль был в

белоснежном воротнике и вишнево-красном галстухе. Он был гладко выбрит, седые пышные усы были

аккуратно подстрижены. Серая, мягкая шляпа лежала на стуле перед ним.

— Добрый день, — сказал Поль и убрал шляпу. — Вы где работаете сегодня?

— Я проспал.

Поль подмигнул племяннику, допил светло-золотистое вино и вдруг засмеялся, обмахиваясь салфеткой,

как веером.

— Что же вы скажете в мастерских?

— Не знаю.

— Русские сами вызвались работать, а вы не пришли.

Морис повернул к Александрову острую, румяную мордочку и сказал:

— Сегодня нельзя работать. Сегодня первое мая.

— Послушайте, мсье Павел, — сказал Поль, поднося ко рту свежую, политую уксусом и маслом, зелень

салата. — Послушайте меня. Вы работаете почти пять лет. Не знаю, кем вы были у себя на родине, но здесь вы