Шацкий прекрасно понимал, зачем Вильчур показал ему этот фильм.

— Интересно, правда? — старый полицейский откинулся на стуле, втиснувшись в самый темный и самый дальний угол помещения.

— Очень. Ведь если правда, что жена ушла от него в понедельник…

— То зачем он нес ей обед во вторник?

— Чтобы совпадало с его первой версией, абсолютно нереальной, от которой он и сам отказался.

Вильчур кивнул — в темноте был виден лишь бледный нос. Шацкий задумался. Он выкурил сегодня только одну сигарету, получается, что до дневной нормы оставалось еще две. Интуиция подсказывала приберечь их на встречу с Татарской, к тому же само пребывание в этом помещении равносильно выкуренной пачке. Но он все же вынул сигареты, Вильчур предложил огонь. Даже если и удивился, что прокурор курит, виду не показал. И молчал, пока Шацкий прокручивал в голове всевозможные сценарии. Пазлы плясали в его воображении, но все они были из разных комплектов, и он чувствовал, что пытается соединить их через силу.

Предположим, что в понедельник они и впрямь поцапались. Она вышла, злая, не замеченная камерами, пошла через поля в сторону Вислы. Там на нее напал маньяк и убил. Только почему на теле погибшей нет никаких признаков борьбы, не видно, что она пыталась вырваться, нет следа от удара? Предположим, в понедельник они так сильно поцапались, что Будник убил ее. Стоп, на теле нет следов. Предположим, вечером он задушил ее подушкой. В подвале выпустил кровь. Стоп, в доме нет следов крови. В таком случае он вывез ее в уединенное место, там убил… Стоп, камеры не зарегистрировали, чтобы Будник куда-либо выезжал на машине. Вынес плотно завернутую через кустарник в уединенное место, там убил, выпустил кровь. Во вторник для отвода глаз пошел на работу, купил два обеда, чтоб иметь алиби. Ночью — снова через кусты, перенес ее на другой конец Старого города, там и оставил. Возможно такое? Нет, не лезет ни в какие ворота.

Тогда, может, у него уже давно созрел план. Был мотив, о котором они покуда ничего не знают. Работает в горсовете, знает всю систему городской безопасности, знает, где висят камеры. В воскресенье прошелся перед камерой, потом затащил ее на прогулку поблизости от места, где найдено тело. Чтоб не таскаться с трупом по всему городу. Оглушил, убил, обескровил. Когда все было кончено, подбросил.

— Как ни крути — ни хрена, правда? — заскрипел из темноты Вильчур.

Шацкий поддакнул. Ни мотива, ни доказательств, а орудие преступления стерильно, как подготовленный к операции хирургический инструмент.

— А вот еще одна запись, — Вильчур пододвинул прокурору ноутбук.

Экран выглядел абсолютно белым, силуэты домов настолько бледны, что практически неразличимы, и Шацкому вспомнилась Silent Hill [27] .

— Где это?

— На Еврейской. Камера висит на стене синагоги, — Шацкий отметил, что Вильчур не сказал: «на стене архива», — и смотрит в сторону замка. Направо — автостоянка, за ней кусты, в которых нашли Будникову. Запись сделана в среду утром, минут за пять-шесть до того, как нас оповестили. Смотрите-смотрите.

Шацкий смотрел. Проходили секунды, минуты, туман понемногу рассеивался, становилось все яснее, было уже видно, что камера висит над улицей, а не погружена в таз с молоком. Вдруг внизу экрана появился черный полукруг, Шацкий вздрогнул. Полукруг двинулся вперед, вниз по улице, и по мере удаления от камеры становилось ясно, что это тулья какой-то шляпы вроде котелка, только с очень широкими полями. Под шляпой был длинный-предлинный черный плащ — не видно ни ног, ни обуви. Жутковатая сцена — черный призрак в шляпе какое-то время плыл в молоке и через минуту совершенно исчез. Шацкий прокрутил запись назад и нажал паузу. Как бы хотелось, чтоб память воскрешала совсем иное, но ничего не попишешь, — в тумане, застилающем Еврейскую улицу в Сандомеже, плыл призрак хасида.

Он взглянул на Вильчура.

— Вам, конечно, известно, что раньше было в тех кустах, где нашли Будникову, — заскрипел полицейский.

— Городская стена?

— Во-первых, она выше, а во-вторых, это было давно. Тут находился киркут— старое еврейское кладбище. Ее тело лежало в самом его центре.

Холодный вечерний воздух был как лекарство, как противоядие от «Ратушной». Шацкий вдохнул полной грудью, Вильчур обвязал шею шарфом и закурил сигарету. Сзади хлопнула дверь, из нее вышел бездомный и неуверенно посмотрел в их сторону.

— Гражданин начальник…

— Оставь меня в покое, Гонсиоровский. Который-то раз? И всегда кончается одинаково, так ведь?

— Я знаю, гражданин начальник, но…

— Что но?

— Но уже неделя, как Анатоля нет.

— Гонсиоровский, помилуй. Полиция бродяг не разыскивает, она их гоняет. Тем более из другого повята.

— Но…

— Не о чем говорить, прощай.

Мужчина спрятался за дверью, Шацкий вопросительно взглянул на Вильчура, но тот не спешил с объяснениями. И Шацкий решил, что ему совсем не обязательно вдаваться в болячки местной полиции. Сдержанно попрощались.

— Нужно разыскать кровь Эльжбеты. Где она может быть? — Шацкий застегнул воротник плаща. Снова похолодало.

— В маце, — пробормотал Вильчур и растворился во мраке.

Окна были открыты, через них сочились холодок и благоухание ночи. На стенах спали оленьи рога, а под низкими стеклянными столиками, на вешалках и зеркалах притаились голубые разводы. Лицо в зеркале замаячило как со дна озера. Ясно, оставаться здесь нельзя, с каждым движением минутной стрелки стоящих в прихожей часов риск становится все больше, а тело вопреки разуму все отчаянней норовит броситься наутек. Но надо выдержать до субботы. Если выдержать до субботы, если до воскресенья ничего не случится и если в воскресенье вечером все еще можно будет дышать воздухом свободы, тогда это воскресенье воистину заслужит, чтобы его называли Воскресеньем Божьего Милосердия.