Мне оставалось только развести руками.

– Ваше молчание воспринимаю как знак согласия, – убежденно заявил Васильев. – Значит, сейчас поедете с Сергеем Вениаминовичем к себе в больницу, попробуете войти в контакт с Казариной. Конечно, состояние ее оставляет желать лучшего, но сейчас самое главное – не упустить время.

– Я, конечно, поеду, – сказал я. – Но мне нужно предупредить свою девушку.

Александр Федорович проследил за моим взглядом и сказал:

– Так это и есть та женщина, с которой вы ездили освобождать Казарину? Кстати, Владимир Сергеевич, вы настолько невнятно изложили версию этого освобождения, что я, признаться, теряюсь в догадках. Мне кажется, вы многого недоговаривали…

В груди образовался неприятный холодок – если придется однажды договорить все, чего я недоговаривал, у меня будет очень бледный вид.

– Вы так думаете? – глуповато спросил я. – А мне кажется, я наговорил много лишнего.

Александр Федорович ответил мне насмешливым взглядом.

– Можно сказать и так, – согласно кивнул он, выразительно переводя взгляд на Марину. – Только не мне.

– Нет, что вы! – поспешно сказал я. – Она ничего не знает.

– Возможно, – ответил Васильев. – Позже мы вернемся к этому вопросу.

Мы подошли ближе, и он сдержанно поклонился Марине.

– Боюсь, нам придется забрать у вас Владимира Сергеевича, – сказал Васильев. – Это, конечно, не очень вежливо, но возникли некоторые проблемы.

– Вы его арестуете? – спросила Марина с усталой иронией. Однако взгляд, который она бросила на меня, выражал тревогу.

– Считаете, есть за что? – поинтересовался Васильев.

Марина не ответила. У нее был утомленный вид. Лицо казалось слишком бледным, и под глазами выделялись темные круги. Вдруг она протянула ко мне руку и сказала:

– Отойдем в сторону!

Мы сделали несколько шагов по густой свежей траве и остановились в полуметре друг от друга.

– Как твои дела? – спросила Марина. – У тебя будут неприятности?

– Пока не знаю, – ответил я. – Но, кажется, они раскрутят это дело. Во всяком случае, дураком я выглядеть буду – это уж точно.

Марина, опустив голову, носком туфли рассеянно гладила стебель подорожника.

– Слушай, а зачем тебе все-таки понадобилась тогда экспертиза твоей находки? – спросила она. – Не проще было бы ее выбросить?

– По-моему, все было бы гораздо хуже, – сказал я. – А вообще меня подвело любопытство. И, кроме того, я просто нашел удобный повод увидеть тебя…

Марина посмотрела на меня непонятным взглядом и сказала с легкой досадой:

– Ты всегда выбираешь окольные пути к цели… Увидеть меня ты мог и без всякого повода. Кажется, я никогда не пряталась.

– А мне кажется – наоборот, – упрямо заявил я.

Марина неловко и поспешно провела ладонью по моему плечу, словно пытаясь остановить те слова, которые могли сорваться у меня с языка, и отдернула руку.

– Хорошо, иди! Тебя ждут. Надеюсь, все будет хорошо… Обязательно позвони мне!

Я кивнул, а Марина повернулась и торопливо пошла к воротам. На ходу она обернулась и крикнула:

– Обязательно звони! Я все время буду дома!

Я махнул ей рукой и со смешанным чувством вернулся к поджидавшему меня Васильеву. Он уже был вдвоем с Чернихиным. Тот, свежий и румяный после душа, в хорошем темном костюме, с любопытством поглядывал на меня маленькими серыми глазами.

– Передаю вас Сергею Вениаминовичу, – деловито сказал Васильев. – Все вопросы и ответы к нему. Хоть он у нас сегодня и в проигравших, но ваше дело доверено ему, вдруг справится?

Он засмеялся, но веселого в этом смехе было до обидного мало.

Я собирался еще кое-что спросить, но Васильев просто пожал мне руку, давая понять, что разговор окончен, а Чернихин тут же заторопился и увел меня с поля. На автомобильной стоянке его ждал вишневый «жигуленок», забрызганный грязью, – видимо, хозяин его отмахал накануне не один километр по мокрым дорогам.

Чернихин широким жестом предложил мне садиться. Я машинально поискал взглядом автомобиль Марины, но его уже не было на стоянке. Вздохнув с сожалением, я уселся на переднее сиденье, и мы поехали.

Чернихин вел машину легко и как бы шутя – насвистывая сквозь зубы и поглядывая в мою сторону с веселым интересом. Я был погружен в свои печальные размышления, и некоторая снисходительность в поведении опекающего меня офицера раздражала.

– Вы, наверное, огорчены сегодняшним проигрышем? – заметил я сочувственно.

– Почему вы так решили? – удивился Чернихин. – По-видимому, у вас не слишком радужное настроение, если вы думаете, что пустяк может принести огорчение?

Он был проницателен, этот простоватый на вид малый.