Вернувшись с перерыва, слышим:

– Мне давно надо было в батальон! Всё великолепно! Позвоню вечером. Милка, не плачь.

Ей «давно надо было в батальон»… «Милка, не плачь» (подружка, видимо, тоже чья-то дочурка). Делать обеим нечего, только висеть на телефонах, и домашние у них, наверняка, имеются. Нам – шиш поставят. Кукурузова (её все боятся) запыхтела, ну, в точности паровоз, готовый к отправке:

– Сергей Морковников прочно женат.

– О, да!

Было приятно видеть, что Лёка тоже испугалась Кукурузову, а, может быть, притворилась в надежде, что отвяжемся. Чего захотела! В конце концов, мы несём моральную ответственность за то, что происходит на пространстве «спецчасти»! В нашем тандеме я – амортизатор:

– К сожалению (надо бы – к счастью, да оговорилась), он любит жену. Она – идеал женщины. Во всём военном oкруге – первая красавица. «Сдобная»: здоровье, мощь.

– О, да, – повторила девица с ученической покорностью.

Вдохновившись реакцией (в душе я наставник), начинаю обрисовывать деток нашего героя: дочку, похожую на Инну Викторовну, «красивенькую булочку», мальчика, – копия Сергей Григорьевич («Мой папа – товалищ капитан»). Кстати, сынишку тоже зовут Серёжей.

– Дети без отца – наполовину сироты. Вот я потеряла родителей рано, – заводит суровую песню Кукурузова.

– Конечно, – одёргиваю её взглядом. В мои обязанности входит управление этим асфальтовым катком. – Дети – цветы. И незачем разрушать крепкую офицерскую семью, тогда как есть холостые. Эдуард Носырев, например, молодой лейтенант.

– Счас пожалует за своей писаниной, – небрежно обещает Кукурузова.

С этим офицериком мы не вступаем в разговоры, и без того он болтлив, на сей раз интересуюсь:

– Как успехи, Эдуард Трофимович, попали на концерт Магомаева?

– Да! Были трудности, которые удалось преодолеть, выйдя с честью, но я всегда, если надо ради великого искусства. Понимающие люди, как я, в своё время учившиеся в музыкальной школе на фортепианном отделении… Бабушка, помню, взяла за ручку, отвела, – так может долго. Взгляд смастерил не армейский. Внешне красив, нос похож на клюв глупой птицы.

И, вдруг, понимаю, что Лёка этого офицера не узнала. На поляне вместе играли в мяч, не один же там был Морковников… Эдуард даже прокричал: «Лёка, вам не взять мой пас!» В ответ отбила, отправив этого Эдуарда на поиски мяча, и тот надолго пропал в кустах, развеселив нас, зрительниц.

– …билет продала старушка. Её мужа-старичка перед самым концертом увезли на «скорой» с приступом стенокардии, но он умолял, чтоб его жена пошла на концерт, ведь такие гастроли… Моя бабушка…

– Чем же кончилось? – Лёка, не глядя на Эдуарда, разглаживала на крышке стола дерматин, тиснёный мелкими ромбиками.

– Арией Фигаро.

– Нет, со старичком.

– С… каким?

– С тем, по чьему билету вы были на концерте, сами же сказали: приступ. Умер или жив?

Оцепенение лейтенанта Носырева. А Лёка – в автоматический режим:

– Ах, простите! – откинулась на спинку стула. Руки дёрнулись, включая хохот, брызгами с них – сверкание колец и браслетов.

Кандидат в женихи удалился обиженно.

– Бу-бу-бу, гу-гу-гу, ду-ду-ду, – громоподобно просмеялась Кукурузова, добавив непедагогично: – Такой зану-ну-да…

– Эрудит, холостой, – напоминаю нашу цель.

– …грамматика в порядке, пунктуация, орфография, – опоминается она.

Мы нарочно подсунули Лёке: пусть поймёт девушка, каков предмет её воздыханий. Смотрим: корпит, мы рады – померк в глазах… Морковников лёгок на помине. Дверь – настежь, плечи – вразброс, китель – нараспашку:

– Где тут моя сводка по стрельбам завалялась?

– Дочитывают, – киваю на Лёку.

Он от меня отвернулся (посадили её тут: не работа, бардак).

– Что ж вы так медленно, надо по-военному: раз-два, – басит ласково.

– Все предлоги у вас, товарищ капитан, написаны слитно со словами, – говорит она.

– …но «с водка» написана правильно: «с» отдельно.

Он наклоняется, «интересуясь текстом», положив на стол руку, покрытую с внешней стороны кисти огненными волосами, будто выкрашенными хной. Не могу отвести взгляда от этой руки. Другая рука на спинке её стула, а, может быть, на спине, на замке лифчика, слегка просвечивающего под блузкой…

– Только одно слово вы написали верно, – Лёка смеётся тонко, как от щекотки (рука там, где я подумала).

– Какое? – «ищет» он, – неужели нецензурное проскочило?..

Она опускает глаза.

– Какое слово, Лёка? – таким тоном! Невозможным в «спецчасти»!

– Потом скажу, – поднимает на Морковникова взгляд, в нём – распластанность перед ним, мужчиной.

Из дневника: Не чувствую ни малейшей вины. Хотя источник любовной энергии в женщине. Это её поражает нечто свыше. Мужчина становится заложником силы, охватившей женщину, но и она – заложница. Себе на радость.

Мы с Кукурузовой следуем привычным маршрутом за колбасой русской по два девяносто за килограмм. И Дуськовой, и Толе Звягинцеву обещали, чтоб это начальство нас и дальше отпускало во время рабочего дня шастать за продуктами.