Я посмотрел на этих двух. Китаец выглядел по сравнению с перекачанным русским, как большая дикая кошка рядом с агрессивным, покрытым буграми мышц бультерьером. Сварог источал силу и физическое здоровье, аж искрился готовностью дать кому-то в морду. Чу Линь же обладал умиротворенной внешностью восточного мудреца. Мне подумалось, что если бы они когда-либо сошлись в поединке, Мастер благовоний положил бы командующего армией несколькими точными несильными ударами, похожими на каллиграфические штрихи.

Тем временем Чу Линь внимательно осмотрел меня и вдруг спросил у Сварога с той же интимной интонацией, которая бывает у собутыльников, близких друзей, заклятых врагов и мужиков, готовых убить друг друга из-за девушки: — Слушай, можно я с ним отойду? На два слова.

Сварог кивнул и осклабился. Мастер благовоний отвел меня в сторонку, осмотрелся, увидел рядом нескольких "штыков" на страже и приказал им отойти. Когда мы остались наедине, он почти прошептал мне, подаваясь вперед и пронзая меня полным ненависти взглядом: — Слушай, ты! Если я увижу, что ты к ней пристаешь! — К кому? – удивился я. — Слушай! Не включай дурака, – он пощелкал пальцами у меня перед носом. Я заметил, что он любит щелкать пальцами и использует для этого любой повод. — Главное, даже не пытайся ее обаять! Бесполезно! На нее все эти твои штучки типа невинного детского личика не подействуют! Понял? В общем, если замечу, что ты пытаешься ей понравиться, тебе – не жить.

Весь этот бред, который он нес, контрастировал с тем его образом, который успел сложиться у меня в голове, когда я наблюдал его рядом со Сварогом. Что означает «не пытаться понравиться»? Разве мы не пытаемся понравиться любому человеку, с которым разговариваем? Разве не это лежит в основе общества потребления, в котором мы живем? Может, посоветовать ему почитать что-то из психологических статей в глянце, где это разъясняется в точности так, как оно есть? — Но что имеется в виду под «не пытаться понравиться?» И кому не пытаться понравиться? – я пытался понравиться ему, задавая максимально рациональные вопросы в этой абсолютно глупой ситуации. — Слушай! Просто запомни мои слова! – крикнул он, уже совсем перестав контролировать себя. – Запомни, что я тебе говорю! Она – не для тебя! Ты понял? Она – не для тебя! Ты не достоин даже ее ногтя. Ты – пыль и прах в сравнении с ней! Поэтому в глаза – не смотреть! Смотреть в пол! Разговаривать с почтением! Не пытаться понравиться! Мы снова подошли к камуфляжнику. Вид у него был такой, будто он только сожрал живого младенца, и вкус ему очень понравился. — Ну что, получил? – со смешком сказал Сварог. — За мной! Она ждет! – перебил его ерничанье Чу Линь. – Она уже ждет.

Солдат открыл перед нами двери подъезда, и мы ступили на скрипучую деревянную лестницу, которая стонала под ногами так, будто спала, из глубин ее сна вырывался храп, и потому наступать на нее нужно было очень осторожно, чтобы не разбудить. Вдоль лестницы, спиной к стене, плечом к плечу стояли неподвижные фигуры охраны – сорок девятые. Чу Линь шел первым – по старшинству, за ним почему-то я (может быть, потому что гость), за мной – Сварог и его шайка. Мы поднимались на второй этаж к загадочной персоне, которой верно служили два влиятельных офицера китайской мафии. Мафии, которая держала в своих руках не только Минск, но и все Северо-Западные территории. Откуда-то появилось ощущение, что все, что было в моей жизни до этого – только эпиграф. А настоящий текст моего доселе никчемного бытия начнет писаться только сейчас.

Джанки

У любого вампира, гитариста, пикапера и обдолбыша всегда есть старший, более опытный товарищ, который объясняет новайсу, почему нужно спать в гробу, остерегаться хмурых людей с осиновыми колами, как брать баррэ на шестом ладу и каким десертом закончить ужин, чтобы понаехавшая из провинции телка не отказала. Это, в конце концов, закон: как бы успешен ты ни был в pickup, как бы ни разбирался в отличиях рифмованного прихода от прихода, вызванного верлибрами, всегда найдется кто-то, кто играет на гитаре хоть немного лучше тебя.

Для меня таким мастером-вампиром стал Ганин. Мы познакомились с ним в том самом рекламном агентстве, где я зарабатывал две с половиной в месяц, уверовав в карьеру ждал пятницы, ходил с коллегами на бизнес-ланчи и регулярно сбегал в чайна-таун за очередной расчиткой. Хотя, когда мы с Ганиным подружились, расчитываться в чайна-тауне я временно перестал, потому что был сильно напуган эпизодом с угрожающими гоблинами из Департамента финансовых расследований.

Обычно я не знакомлюсь с людьми. Я в принципе считаю, что человек, который читает книги — в отличие от человека, который ржет при просмотре передачи «Полный писец» и веселых котиков по ящику, является полностью самодостаточной системой. Ни в ком не нуждается. Даже у тех овощей, которые живут, не отходя от ящика, есть потребность пересказывать позавчерашние анекдоты Писецкого еще кому-нибудь. А прочитанную книгу пересказывать нет нужды. Книгу в принципе невозможно пересказать.

О Ганине в нашей креативной банде говорили много. Он действительно был безумно талантлив. Гораздо более талантлив, чем это позволял бюджет Города призраков, где наши гордые владельцы китайско-тайваньского происхождения по дешевке снимали помещение под офис. Для неместных или тех, кто читает мою рукопись в 6000-м году (потому что, согласен с Булгаковым, рукописи не горят): Город призраков – заброшенное предместье на берегу Свислочи, до этого имевшее название Троицкое. Еще тридцать лет назад всю недвижимость там скупили богатые русские нефтяники, которые мечтали построить там свои «летние резиденции», приезжать в «чистый и тихий Минск» в отпуск.

Потом грянул Союз с Китаем, и Минск превратился в такой же маленький заплеванный провинциальный городок, что и Москва, о которой они еще тридцать лет назад думали, что это центр вселенной, откуда они вселенной и управляют. Поэтому их резиденции так и остались стоять заброшенными. Все, что можно украсть – украли тайцы и китайцы. Среди того, что осталось, работали мы.

Так вот, Ганин. Я так понимаю, что он успел поработать в старой Европе, то ли в Нидерландах, то ли в Германии, но ему надоело перебиваться с риса на воду, и он решил вернуться в родную сытую Россию, где было привольней, даже несмотря на то, что половина списка субстанций и не субстанций, к которым Ганин пристрастился на нищем Западе, тут находились в «красной зоне». А без субстанций его креативный аппарат ни хера не работал. Но Ганин был не тем человеком, который себе в чем-то отказывал. А потому он курил, нюхал и читал тут так же, как если бы он находился в Амстердаме. Это беднягу и сгубило.