Мы выехали из застроенного центра. Вдоль трамвайной линии все реже попадались фабрики и склады, по обе стороны лежала бугристая известняковая равнина, расцвеченная всеми оттенками, которые я видел в городе. Рисунок складывался из отдельных пятен, определяемых преобладанием того или иного подвида литофильных бактерий. Здесь, впрочем, известняк не добывают; в центральных частях острова он слишком сухой, уплотненный и массивный. Ближе к берегу порода более пориста и насыщена водой, богатой растворенным кальцием и биоинженерными организмами-рифостроителями. Трамвайные пути не тянутся до побережья, поскольку там известняк не выдержал бы веса вагонов.

Я вызвал Очевидца и стал снимать; такими темпами я наберу больше путевого метража, чем документального, но уж очень велик соблазн.

Я спросил:

– Вы правда приехали сюда из интереса?

Манро покачал головой.

– Не совсем. Я сбежал.

– От чего?

– От шума. От восхвалений. От «профессиональных австралийцев».

– Ясно.

Я впервые услышал этот термин, когда изучал историю: так называют кинорежиссеров семидесятых – восьмидесятых годов двадцатого века. Как написал один исследователь: «У них не было ни одной отличительной черты, кроме их национальности; им было нечего сказать, нечего выразить, кроме как тиражировать ксенофобский словарь избитых национальных мифов, объявляя при этом, что они „описывают национальный характер" и что в них „страна обрела голос"». Такая оценка казалась мне слишком суровой, пока я не посмотрел фильмы. По большей части это оказались дебильные мелодрамы из сельской жизни или слезливые военные истории. Апогеем идиотизма была комедия, в которой Эйнштейн изображался сыном австралийского фермера, который «расщепляет атомы пива» и влюбляется в Марию Кюри.

Я сказал:

– Мне всегда казалось, что визуальное искусство давно выросло из этой чепухи. Особенно ваше.

Манро скривился.

– Я не про искусство. Я про всю доминирующую культуру.

– Бросьте! Нет больше никакой доминирующей культуры. Фильтр мощнее вещателя.

По крайней мере так похваляются сети. Я по-прежнему не вполне верил этому утверждению.

Манро так точно не верил.

– Очень по-дзенски. Попытайтесь вывезти австралийское биотехнологическое оборудование в Безгосударство – и вскоре узнаете, кто у вас заправляет.

Я не нашелся что ответить.

Он заговорил:

– Неужели вы не устали жить в обществе, которое беспрерывно говорит о себе – и поминутно лжет? Которое определяет все стоящее – терпимость, честность, верность, справедливость – как «исключительно австралийское»? Которое делает вид, будто поощряет многообразие, но без устали болтает о своем «национальном единстве»? Неужели вас никогда не мутило от бесконечного парада шутов, говорящих от вашего имени: политиков, интеллектуалов, знаменитостей, комментаторов – определяющих вас во всех подробностях, от вашего «чисто австралийского чувства юмора» до долбаного «коллективного бессознательного»… и которые при этом все до одного воры и лжецы.

Я сперва опешил, однако, чуть подумав, согласился с таким описанием основного направления культуры. Если не основного, то самого громкого. Я пожал плечами:

– Такого почвеннического дерьма хватает в любой стране. Штаты немногим лучше. Но я почти не замечаю этого, особенно у нас. Вероятно, просто научился не слышать.

– Завидую. Я так и не научился.

Трамвай бежал вперед, шуршала, слетая с рельса, пыль. Манро кое в чем прав: национализм, политический и культурный, претендующий на роль всеобщей идеологии, отталкивает тех, кого «представляет», не меньше, чем сексисты – братьев или сестер по полу. Горстка людей, говорящая якобы от имени сорока миллионов – или пяти миллиардов, – обязательно получит непропорциональную власть, просто потому, что потребовала.

Каков же выход? Переехать в Безгосударство? Стать асексуалом? Или просто зарыться головой в балканизированный уголок сети и сделать вид, будто тебя ничто не касается?

Манро заметил:

– По мне, так перелета из Сиднея довольно, чтобы обратно не потянуло. Наглядная демонстрация абсурдности национальных границ.

Я сухо рассмеялся.

– Почти. Мелочно мстить восточным тиморцам – понятно: какие гады, столько лет марали нашим деловым партнерам штыки, а теперь имеют наглость подавать на нас в суд. А вот, что с Безгосударством, никак в толк не возьму. Насколько я знаю, ни один из патентов «Ин-Ген-Юити» не принадлежит австралийцам.

– Не принадлежит.

– Так из-за чего сыр-бор? Даже Вашингтон не карает Безгосударство так… заметно.

Манро сказал:

– У меня есть теория.

– Да?

– Подумайте. Какую величайшую ложь внушает себе политически и культурно правящий класс? Где расхождение между воображаемым и реальным сильнее всего? Каковы качества, которыми профессиональный австралиец сильнее всего похваляется и менее всего обладает?

– Если это дешевая фрейдистская шутка, я буду очень разочарован.

– Недоверие к власти. Независимость духа. Нонконформизм. Так что же должно испугать их больше, чем целый остров анархистов?

От конечной остановки трамвая мы пошли на север, по зеленовато-серой мраморизованной равнине, местами еще хранящей следы коротких ветвистых трубочек. Подумать только, десять лет назад это были постройки живых коралловых полипов. Все равно как идти по окаменелым останкам культурного слоя сороковых – громоздким устаревшим ноутбукам, ультрамодным еще недавно нелепым туфлям, превращенным в минерализованный абрис. После городской мостовой мне казалось, что камень слегка пружинит под ногами, но ботинки не оставляли на нем вмятин. Интересно, он влажный? Я нагнулся потрогать – нет, сухой. Вероятно, чуть глубже проложена пластиковая пленка для защиты от испарения.