Но сейчас же не сталинские времена, думал Фофанов. Или все-таки в чем-то немножко еще сталинские? Генеральный же совсем другой человек. Или в этом отношении — такой же?

— Они ждут, что скоро надо будет выбирать нового лидера партии, — сказал Генеральный, глядя в окно. — И, как всегда в таких случаях, идет жесткая, беспощадная борьба. С подставами, провокациями и прочими радостями. Они просто очумели уже, не ведают, на каком свете живут и что творят. Несчастный КГБ просто рвут на части. Вот ты говоришь, тебе устроили провокацию. Нарушили важное правило партийной и государственной жизни. А какое конкретно подразделение это сделало, ты знаешь? Может быть, «девятка»?

Фофанов вспомнил верного Соленова и других офицеров своей охраны.

И покачал головой.

— Нет? Может быть, тогда Второй главк? Или Управление по Москве и Московской области? Ты же знаешь, как у нас все устроено: каждое из этих подразделений — государство в государстве, на ЦК по многим вопросам выходят самостоятельно. А председатель координирует, дирижирует… И у председателя есть зам по кадрам, представляющий ЦК, и еще первый зам, представляющий лично меня — это мое доверенное лицо и близкий родственник… Так кого ты винишь конкретно?

— Но председатель несет, в конце концов, общую ответственность за все. Если это делается за его спиной, пусть найдет виновных и накажет, причем образцово, чтобы все остальные урок извлекли на будущее… Сумасшедшего решили из меня вылепить. Карательная психиатрия; правильно, выходит, на Западе пишут…

Генеральный снова поморщился. Сказал:

— Погоди, не горячись. Насчет Запада. И особенно — насчет постановки вопроса на ПБ. Могу я тебя попросить о личном одолжении? Забери назад свою просьбу. Не время сейчас на ПБ такие вещи обсуждать. Ведь там кое у кого рыльце в пушку… И что же, будем их в угол загонять, принуждать к резким действиям? Нет, это ни к чему. Это опасно.

— Ну, если вы так ставите вопрос, — упавшим голосом сказал Фофанов.

— Но и спустить это нельзя. Ты правильно мыслишь: надо крепко дать по рукам исполнителям. Заказчиков они нам все равно и под пыткой не выдадут, да мы их и пытать не будем… не так ли: ты же против пыток? Но надаем так, чтобы в следующий раз думали, как преступные распоряжения выполнять. Там, я слышал, ты двух исполнителей приказал допросить. Так вот, не надо их допрашивать. Я говорил с председателем: меры уже приняты.

Генеральный взял одну из лежавших у него на столе тоненьких папок, раскрыл и, глядя на лежащие там листки, прочитал: «Подполковник Кожинов уволен из органов досрочно, с лишением наград и воинского звания, без пенсии». Кроме того, его исключат из партии и вышлют в Сибирь, ему запретят жить в больших городах. Невропатолога Буравчикова тоже уволят немедленно из Академии и из Первого меда, ему тоже предстоит дальняя дорога с волчьим билетом.

Генеральный поднял бледное лицо, сказал весомо:

— Вот так.

— А те, кто их нанял, кто отдавал им приказ, останутся не названы и безнаказанны, — не выдержал Фофанов.

— Да, именно так.

Генеральный помолчал, посмотрел тоскливо в окно. Словно колебался, продолжать разговор или нет.

Потом словно решился. Сказал:

— Ты ведь тоже не без греха. В тебя тоже можно бросить камень. Обвинить в том, что потворствуешь скверным вещам. Антисоветским элементам.

— Я? — удивился Фофанов. — Антисоветским элементам? Не может быть!

«Неужели добрались до сейфа как-то? Узнали про «Синдром Л»?» — похолодел Фофанов.

Генеральный открыл следующую папку.

— Вот здесь КГБ сообщает, что твой протеже, поэт Вережко, встречается с диссидентами, в частности, с небезызвестным Лиховером… Есть оперативная информация, что Лиховер передал ему материалы, представляющие собой государственную тайну, для дальнейшей переправки за рубеж… Это знаешь, чем пахнет? Это уже тебе даже не антисоветская агитация и пропаганда, а шпионаж, измена Родине, статья расстрельная…

— Не верю! Вережко тот еще тип, но что он может быть шпионом — нет, это ни с чем не сообразно…

— Тем не менее, — говорил Генеральный, глядя в папку, — есть оперативные сведения, что Вережко и тебе передал какую-то часть этих материалов.

— Что? — Фофанов расхохотался. — Мне? Секретные материалы? Да КГБ просто бредит, вместе со своим Поповым… Уже я и шпион у них… здорово придумано…

— Тише, без имен и фамилий, пожалуйста, — строго оборвал его Генеральный. — Но ведь признайся, Вережко вручил тебе зачем-то какую-то формулу математическую. Над ней, кстати, лучшие криптографы Комитета бьются, расшифровать не могут. Может, объяснишь, что она означает? А то свел с ума солиднейшее учреждение…