— Я не привыкла молоть всякий вздор, глядя на иссохшую кость. — В голосе ее послышались гнев и обида. Слова святого «слабоумная», «распутница», должно быть, задели ее. — И я вовсе не предсказываю, а говорю только то, что вижу собственными глазами или понимаю, что это должно случиться. В старину говаривали: расстояние между истиной и ложью всего на четыре пальца. Услышанное — ложь. Увиденное — правда. Я говорю лишь то, что есть на самом деле. Святой Жаланаш только предполагает. Он смотрит на пожелтевшую кость и строит разные догадки. Если он действительно кудесник, то пусть не рассказывает о страшной каре, которая настигнет народ через пятнадцать, двадцать лет, а скажет о том, что будет завтра, какая опасность подстерегает сородичей сегодня. Это-то поважней, чем болтать о далеком грядущем. Во мне говорит не зависть. Меня всевышний наградил даром видеть врага на расстоянии дневного пути. Я и глазами вижу дальше и зорче других. И в этом равных мне нет!.. — Голос молодки дрогнул и оборвался. До чего же нелегко выступать перед народом!

Аксакалы задумались, стали посохами ковырять землю, глухо переговариваться между собой, трясти бородами. Долго не могли они прийти к единому решению. Наконец, когда лучи заходящего солнца лизнули купол усыпальницы, старики вынесли свой приговор: вдовую молодку по мусульманским законам отдать в жены родственнику покойного мужа, а святого Жаланаша признать главным провидцем во всей округе. И постановили отныне верить только его предсказаниям. Решение стариков сомнениям не подвергается. Люди молитвенно сложили ладони, благоговейно пробормотали: «А-у-мин!»

Нехотя расходились люди. Ни дехкане, которые не расстаются с тяжелым кетменем, ни скотоводы с камчой за голенищем, ни пропитанные красками мастера не полагали, что святой Жаланаш заблаговременно подкупил старцев, что обещание всяких благ им и было последней уловкой незадачливого провидца. Так предопределилась и судьба зоркоглазой молодки. Теперь она навсегда простится со сторожевой вышкой на холме, накинет на голову платок покорности, дождется своего аменгера, кому она станет послушной женой, слугой и рабой, и света не взвидит из-за унижений и измывательств. Так и выиграл схватку с женщиной святой Жаланаш и вновь спесиво задрал голову. Альчик удачи встал торчком. Полой чапана был прикрыт стыд. Вспоминая вчерашнее судилище, святой самодовольно хмыкнул, потянул носом, даже хихикнул негромко. Подлость и благочестивому не помеха.

Солнце стояло уже высоко. Старец опять приник к бараньей лопатке, начал обозревать окрестность. В голове шумело, гудело, словно в пустом казане, поставленном на просушку. Видения не появлялись. «Уа, благостный мир! Благодарение всевышнему и за это!» — подумал умиротворенно святой. Но едва он успел так подумать, как послышался топот копыт, и сердце у него екнуло. Святой бросил баранью лопатку на подстилку и вгляделся в степь. Вдали курилось марево. Топот нарастал все стремительней, и вдруг прямо из-за холма показалась лавина всадников. Что-то ослепительно сверкнуло на солнце: то ли стремена, то ли железные наконечники копий…

Святой Жаланаш чуть ли не лишился рассудка. Сейчас его только и хватило на то, чтобы изо всех сил пнуть уснувшего рядом на травке мальчишку-слугу. Страшно выкатив глаза, святой показал рукой на войско и знаком приказал: «Беги в аул! Предупреди всех!» Голоногий мальчик понесся во весь дух. У старика от страха отнялся язык, ноги точно налились свинцом. Он вспомнил про спор с зоркоглазой молодкой в усыпальнице Кок-кешен и почувствовал нечто похожее на угрызение совести. Даже сам себя ругнул непристойно: «Какой я все же глупец! И чего высунулся: «Я подстерегу врага! Я все предскажу!» Вот тебе и подстерег! Вот и предсказал! Мог бы набить брюхо просяной похлебкой и спать себе сколько влезет. А теперь меня самого съедят. Проткнут копьем, да и отшвырнут, как падаль. О-о-о!..» Святой в отчаянии поковырял лопаткой землю, боясь даже взглянуть в сторону врага.

И вдруг всадники разом на всю степь горестно завопили: «Ой, баурым! Ой, родной!» — и галопом понеслись к аулу. Так обычно скачут, когда извещают о чьей-либо смерти. От радости у прорицателя едва не лопнуло сердце. Он вскочил на ноги, подумал: «Может, Ошакбай погиб на играх батыров?»

— Ой, бау-у-у-ры-ым!..

Аул в низине всколыхнулся. Завыли собаки, заржали лошади, встревоженно забегали люди, еще громче, сливаясь голосами, вопили всадники — вестники смерти, и горестный гул покатился, поплыл по равнине. Святой Жаланаш оторопел, схватил себя за ворот. Каракового тулпара Ошакбая не было видно среди скачущих. Вместо него вели на поводу неоседланного арабского скакуна с подрезанными гривой и хвостом. Все рыдали в голос. На одной лошади, скорбно согнувшись в седле, тоненько голосила женщина. Святой взял под мышки свои подстилки и поплелся домой. Пока он дошел, печальная весть облетела весь аул. Ему было горько и до боли обидно, что опять он сплоховал, оплошал, не смог заранее предречь горе. Но тут же сам себя утешил, решив, что в общей суматохе никто сейчас об этом не подумает. Людям сейчас не до гадальщика, не до пожелтевшей бараньей лопатки. Подходя к ближайшей юрте, дурным голосом еще издалека завыл святой:

— Ой, бау-у-ры-ы-ым-ай!..

Он, не мешкая, ввалился в осиротевшую юрту батыра, загорланил, точно муэдзин, призывающий правоверных к молитве, начал — по обычаю — рыдать, обняв первого попавшегося. Рыдал он проникновенно, с чувством и не сразу заметил, что держал в объятиях зоркоглазую молодку. А как только заметил, то сразу отпрянул, точно схватил невзначай гремучую змею. Потом старец прошел на почетное место, устроился поудобнее на коленях и завел на бухарский манер нескончаемую суру из Корана. В юрте сразу затихли, плач оборвался. Сура была длинная, а святой растягивал ее еще больше, повторив ее от начала до конца пять раз. После поминальной молитвы старики выразили соболезнование близким и родственникам покойного батыра. Лишь после этого обратились к его друзьям и спросили: «Где же теперь наш Ошакбай?»

— Неведомый враг врасплох застиг его на берегу Шу. Связали и увезли куда-то, а куда — бог знает. Три дня мы искали — даже следа не нашли.

— Тогда, выходит, он жив. Какого дьявола всполошили вы аул?! К чему этот скорбный плач? — вскинулся святой Жаланаш.

— Такова воля батыра. Когда его захватили в плен, он крикнул: «Если через три дня не вернусь, считайте погибшим. Пусть в родной земле останется обо мне память. Закопайте мой палец, как прах Ошакбая», С этими словами он отрубил себе палец.