Из-за этих пилюль, а также из-за снедавшего его стресса Габриель стал выглядеть много старше своих лет. Кожа потеряла былую эластичность и стала сухой и жесткой, уголки рта опустились, а глаза словно подернулись пеплом. Черные прежде волосы поседели на висках, и хотя ему исполнилось всего двадцать два, ему можно было дать сорок. Когда он вернулся домой, Лия едва его узнала. После того, как они кончили заниматься любовью, она сказала, что у нее было ощущение, будто она спала с другим человеком — не с его, Габриеля, постаревшей копией, но с совершенным незнакомцем.

Он плеснул себе на лицо холодной воды, тщательно вытерся бумажным полотенцем и еще раз взглянул на свое отражение. В его чертах отпечатались вехи того жизненного пути, который привел его в конце концов в туалетную комнату следовавшего в Лондон поезда. Если бы не Гитлер и не холокост, его родители вряд ли согласились бы переехать из Европы в пыльный сельскохозяйственный поселок в Израильской долине. До Второй мировой войны его отец, эссеист и историк, жил в Мюнхене, мать же была родом из Праги, где писала картины и считалась многообещающей художницей. Ни мать, ни отец так до конца и не восприняли сионистских идей коллективизма и необходимости физического труда. К Габриелю родители относились скорее как к взрослому, нежели ребенку. Считалось, что и заботиться о себе, и развлекаться он должен по возможности сам. Его первые детские воспоминания были связаны с их маленькой двухкомнатной квартиркой в кибуце, где отец сидел в кресле и читал, мать стояла у мольберта с кистью, а он, Габриель, ползал между ними по полу, возводя игрушечные строения из деревянных кубиков и блоков.

Его родители не любили иврит, поэтому, оставаясь одни, говорили на европейских языках: немецком, французском, чешском, русском и идише. Постепенно Габриель все эти языки освоил. Позже он освоил иврит и арабский. От отца он унаследовал безупречную память, а от матери — стоическое терпение и внимание к деталям. Неприятие родителями всех форм коллективизма взрастили в нем высокомерие и стремление к обособленности, а их светский агностицизм приучил его относиться с равнодушием к таким нравственным категориям, как традиционная еврейская мораль и этика. Он предпочитал одинокие прогулки футболу, а чтение — сельскохозяйственным работам. У него был почти патологический страх замарать руки. А еще у него было множество тайн и секретов. Один из его учителей характеризовал его как «холодного бесчувственного эгоиста с блестящими способностями». Когда Ари Шамрон, начинавший свою тайную войну с арабскими террористами, отправился в поездку по израильским городам и весям на розыски подходящих для такого дела рекрутов, он встретил в деревенской школе в Израильской долине мальчика, который, подобно своему небесному патрону архангелу Гавриилу, в чью честь он был назван, обладал почти сверхъестественными способностями к языкам. Кроме того, у мальчика было терпение царя Соломона, но особенно ценной представлялась Шамрону его эмоциональная холодность прирожденного убийцы.

Габриель вышел из туалета и вернулся на свое место в купе. За окном уже виднелись постройки восточного Лондона — стоявшие рядами пакгаузы из потемневшего раскрошившегося кирпича, с битыми стеклами. Габриель вытянул перед собой ноги и прикрыл глаза. Была еще одна болезнь, от которой все они страдали во время операции по уничтожению боевиков организации «Черный сентябрь», — страх. Чем дольше они работали «в поле», тем больше становился риск разоблачения. И разоблачить их могли не только европейские спецслужбы, но и сами террористы. И такой случай имел место, причем в самый разгар операции. Тогда боевики из «Черного сентября» застрелили в Мадриде одного агента-нелегала. Когда это случилось, парни из особой группы неожиданно осознали, что они тоже уязвимы. Габриель извлек из этой ситуации самый ценный за всю свою карьеру тайного агента урок: когда операции проводятся далеко от дома и на враждебной территории, охотник может с легкостью превратиться в дичь.

Поезд втянулся в ажурный тоннель вокзала Ватерлоо и остановился. Габриель сошел на перрон и, раздвигая плечом толпу, двинулся к выходу. Свою машину он оставил в подземном гараже неподалеку. Уронив, как всегда, ключи, он произвел осмотр нижней части автомобиля, после чего забрался в салон и поехал в Суррей.

На воротах не было ни таблички, ни вывески. Габриелю всегда хотелось найти абсолютно анонимное, никак не маркированное убежище. За стеной начиналась ухоженная лужайка, вокруг которой росли аккуратно подстриженные деревца. В конце подъездной дорожки стоял сложенный из красного кирпича большой викторианский дом. Опустив стекло машины, Габриель протянул руку и нажал на кнопку интеркома. Камера слежения повернулась в его сторону и уставилась на него своим стеклянным глазом циклопа. Габриель инстинктивно отвернулся от объектива и сделал вид, что роется в бардачке.

— Чем могу помочь? — послышался в интеркоме женский голос, произносивший английские слова со среднеевропейским акцентом.

— Я приехал, чтобы повидаться с мисс Мартинсон. Доктор Эвери меня ждет.

Габриель поднял стекло, подождал, пока дистанционно управляемые ворота отползут в сторону, после чего въехал на территорию поместья и медленно покатил по подъездной дорожке к дому. Был ранний вечер, серый и холодный. Верхушки деревьев покачивал легкий бриз. Чем ближе он подъезжал к дому, тем лучше видел некоторых пациентов. В частности, сидевшую на скамеечке женщину в нарядном воскресном платье, смотревшую остановившимся взглядом прямо перед собой; мужчину в непромокаемой куртке и высоких сапогах, опиравшегося на руку огромного санитара-ямайца.

Доктор Эвери ждал его в холле, в тщательно отутюженных брюках цвета ржавчины из дорогого, на шелковой основе, вельвета и сером кашемировом свитере, который был бы более уместным на поле для гольфа, нежели в психиатрической клинике. Доктор подчеркнуто официально пожал Габриелю руку. При этом у него был такой вид, как если бы он пожимал руку солдату оккупационной армии. Поприветствовав таким образом гостя, доктор вышел вместе с ним в длинный, покрытый ковровой дорожкой коридор.

— В этом месяце она говорила куда больше, чем в прошлом, — сказал доктор Эвери. — Пару раз мы даже перекинулись словами, можно сказать, побеседовали.

Габриель изобразил на губах слабое подобие улыбки. За все эти годы она ни разу с ним не заговорила.

— А как ее физическое здоровье? — спросил он.

— Никаких изменений. Она, насколько это для нее возможно, здорова.

Эвери воспользовался магнитной карточкой, чтобы отпереть дверь, которая вела в еще один холл. Здесь, в отличие от главного холла, застеленного коврами, полы имели красно-коричневое синтетическое покрытие. Такого же терракотового цвета были и стены. Пока они шли, доктор рассказывал о проводившемся лечении. О том, что он увеличил дозу одного препарата, уменьшил число приемов другого и отменил третий. Потом доктор рассказал о совершенно новом, экспериментальном препарате, который показал хорошие результаты при лечении пациентов, страдавших от аналогичного посттравматического синдрома, осложненного острой психической депрессией.