Сознавая себя вдвойне виноватой, я не могла просто сказать Тому, что рассказ не годится. На мне лежала обязанность найти решение. Я не вышла на улицу, как обычно в обеденный перерыв, а осталась сидеть за пишущей машинкой и достала из сумки рукопись Тома. С приятным чувством я вставила чистый лист бумаги, а когда начала печатать, даже ощутила душевный подъем. У меня родилась идея. Я сообразила, как Тому переписать финал, чтобы Терри вышиб ту дверь, за которой вдвое больше шансов увидеть жену с любовником. Первым делом я избавилась от индийской четы и их младенца с заячьей губой. Пусть и очаровательные, они не могли быть участниками этой драмы. Затем, когда Терри разбегается, чтобы выбить дверь номера 401-го, до него доносятся голоса двух горничных на площадке этажом ниже. Он явственно слышит их разговор. Одна говорит: «Я заскочу наверх, уберусь в одном из двух свободных номеров». Другая отвечает: «Не ошибись, эта парочка в своем всегдашнем». Они понимающе смеются.

Терри слышит, как горничная поднимается по лестнице. Он неплохой математик-любитель и смекает, что ему фантастически повезло. Решать надо быстро. Если он встанет перед какой-нибудь дверью, хотя бы 401-й, то тем самым вынудит горничную зайти в один из двух других номеров. Она знает, где парочка. Она решит, что это либо новый постоялец стоит перед своим номером, либо друг парочки поджидает ее у двери. В какой бы номер горничная ни вошла, Терри переключится на другой и удвоит свои шансы. Горничная, унаследовавшая заячью губу, смотрит на Терри, кивает ему и входит в номер 403-й. Терри отходит от первой двери, разбегается, вышибает 402-ю — и вот они, Салли и мужчина, in flagrante [31] . Войдя в азарт, я подумала, что посоветую Тому убрать кое-какие хвосты. Почему Терри не взломал все три двери, тем более когда услышал, что два номера свободны? Потому что любовники услышат его, а он хочет застать их врасплох. Почему не подождал, когда горничная займется уборкой второго номера и станет ясно, где его жена. Потому что раньше было сказано, что у него в конце дня важное совещание на стройплощадке и ему надо поскорее вернуться в Лондон.

За сорок минут я напечатала три страницы заметок, чтобы отправить их по почте. Я присовокупила к ним письмо с объяснением, почему индийская чета не годится, нашла чистый конверт без официальной шапки, отыскала марку на дне сумки и еще успела сбегать к почтовому ящику на Парк-лейн и вернуться до конца перерыва. И до чего же скучно было после рассказа Тома читать перечень незаконно транспортируемого груза на «Клодии»: пять тонн взрывчатых веществ, оружия и боеприпасов — сравнительно мелкий улов. В одной служебной записке говорилось, что Каддафи не доверяет Временной ИРА, в другой подчеркивалось, что МИ-6 «вышла за границы своей компетенции». Мне это было глубоко безразлично.

В тот вечер в Камдене я ложилась спать в хорошем настроении, впервые за неделю. На полу стоял мой чемоданчик — завтра вечером его предстояло собрать и в пятницу вечером ехать в Брайтон. Осталось потерпеть два рабочих дня. К тому времени, когда увижу Тома, он уже прочтет мое письмо. Я опять скажу ему, какой хороший получился у него рассказ. Еще раз объясню вероятности — на этот раз понятнее. А потом — наш обычный распорядок и ритуалы.

В конце концов, подсчет вероятностей — это всего лишь техническая деталь. Сила рассказа заключалась в другом. Засыпая в темноте, я подумала, что начинаю понимать, из чего рождается вымысел. Как читательница, притом привыкшая к быстрому чтению, я не вникала в этот процесс. Берешь с полки книгу, и там все уже придумано, населенный мир, не менее очевидный, чем тот, в котором ты живешь. Но теперь, как Том, сражавшийся в ресторане с Монти Холлом, я подумала, что поняла механику сочинения или почти поняла. Это почти как в кулинарии, сонно думала я. Только здесь не жар преобразует ингредиенты, а чистый вымысел, искра, скрытый элемент. Результат будет больше суммы частей. Я попробовала их подсчитать: Том подарил герою мое знание вероятностей, а также поселил в нем тайное возбуждение от мысли о том, что он рогоносец. Правда, преобразовав его в нечто более приемлемое — гнев ревнивца. Индийской чете и младенцу с заячьей губой была поручена роль в номере 403-м. Их милая застенчивость оттеняла похотливую разнузданность парочки в соседнем номере. Том взялся распорядиться предметом («только дурак будет держаться первоначального выбора!»), которого не понимал, и захотел сделать его своим. И сделает своим, если использует мои предложения. Ловкость рук позволила ему представить Терри несравненно лучшим математиком, чем его создатель. С одной стороны, было понятно, как эти части сложены и распределены. Загадка заключалась в том, как они соединились в нечто связное и правдоподобное. Мысли разбегались, и, уплывая к границе забытья, я подумала, что почти понимаю, как это сделано.

Через некоторое время, когда раздался звонок в дверь, он обозначился во сне как кульминация замысловатой цепи совпадений. Пока сон улетучивался, позвонили еще раз. Я не встала, надеясь, что спустится кто-нибудь из соседок. Все-таки они ближе к входной двери. После третьего звонка я включила свет и посмотрела на будильник. Без десяти двенадцать. Я спала час. Опять зазвенел звонок, настойчивее. Я надела халат, вставила ноги в домашние туфли и пошла вниз, не понимая спросонок, почему я должна спешить. Наверное, одна из девушек забыла ключ. Так уже бывало. Внизу линолеум холодил ноги сквозь подошвы шлепанцев. Я накинула цепочку и приоткрыла дверь. Через десятисантиметровую щель я увидела фигуру мужчины на приступке, но лица его не разглядела. На нем была гангстерского вида шляпа и плащ с поясом; в свете уличного фонаря блестели дождевые капли на плечах. Я испугалась и захлопнула дверь. Знакомый голос тихо произнес:

— Извините, что обеспокоил. Мне надо поговорить с Сириной Фрум.

Я сняла цепочку и открыла дверь.

— Макс, что ты тут делаешь?

Он был пьян, слегка покачивался. Обычно он хорошо владел лицом, но сейчас его черты как будто расплылись. Когда он заговорил, от него пахнуло спиртным. Он сказал:

— Ты знаешь, зачем я здесь.

— Нет, не знаю.

— Я должен с тобой поговорить.

— Завтра, Макс. Пожалуйста.

— Нет, срочно.

Я уже совсем проснулась и понимала, что, если и отошлю его, все равно не засну, поэтому впустила его и привела на кухню. Зажгла две конфорки на газовой плите. Это был единственный источник тепла. Макс сел за стол и снял шляпу. Ниже колен брюки у него были испачканы. Наверное, он шел по городу пешком. Вид у него был немножко безумный, губы отвисли, под глазами — иссиня-черные круги. Я хотела налить ему горячего чаю, но раздумала. Меня задело, что он обращается со мной как начальник и считает себя вправе будить меня, раз я подчиненная. Я села напротив и наблюдала, как он педантично стряхивает тыльной стороной ладони воду со шляпы. Он старался не выглядеть пьяным. Меня познабливало, но не только от холода. Я подозревала, что Макс пришел сообщить еще какие-то плохие новости о Тони. Но что еще можно сказать худого о мертвом предателе?

— Не верю, что ты не понимаешь, для чего я пришел.

Я покачала головой. Он усмехнулся, восприняв это как маленькую простительную ложь.

— Когда мы встретились сегодня в коридоре, я понял, что мы с тобой думаем об одном и том же.

— Понял?

— Брось, Сирина. Мы оба это знаем.

Он смотрел на меня серьезно, просительно, и тут я, кажется, сообразила, к чему это все ведет, и что-то во мне устало опустилось от перспективы выслушивать его, отвечать отказом и вообще как-то с этим разбираться. И как-то размещать это в будущем. Но все равно сказала:

— Я не понимаю.

— Мне пришлось разорвать помолвку.

— Пришлось?

— Когда я сказал тебе о ней, ты ясно дала мне понять твои чувства.

— И?

— Ты не могла скрыть разочарования. Я был огорчен, но обязан был переступить через это. Нельзя, чтобы чувства становились помехой в работе.

— Я тоже этого не хочу, Макс.

— Но каждый раз, когда мы встречаемся, я знаю, мы оба думаем о том, что могло бы быть.

— Слушай…

— А что касается всех этих, ну, знаешь… — Он взял шляпу и стал внимательно ее рассматривать — …свадебных приготовлений… Обе наши семьи были этим заняты. А все время думал о тебе… Думал, я сойду с ума. Сегодня утром, когда мы встретились, нас обоих оглушило. Мне показалось, ты сейчас упадешь в обморок. Я, наверное, так же выглядел. Сирина, это притворство, это безумие — молчать. Сегодня вечером я говорил с Рут и сказал ей правду. Она очень расстроена. Но от этого нам было не уйти, это неизбежность. Мы больше не можем от нее отворачиваться.