Шарко поглядел в окно. Теперь надо осмотреть ванную и спальню. Дышащий на ладан платяной шкаф оказался приоткрытым. Люси, пошарив внутри, обнаружила шерстяные свитеры, штаны на теплой подкладке и обычные брюки, толстые носки, охотничьи сапоги и даже джинсы, несколько пар! Кроме того, здесь была здоровенная парка с капюшоном на меху и разные шапки, аккуратно висевшие на гвоздиках. Люси заглянула внутрь шапок — этикетки были написаны кириллицей…

— И тут по-русски! Он не просто изучал русский язык, он еще и ездил туда, в Россию!

Она вздрогнула, увидев распятие, приклеенное к задней стенке одного из отделений шкафа, захлопнула дверцу:

— Чертовы распятия, никуда от них не денешься! Как-то неудобно вторгаться в частную жизнь бывшего монаха…

— И впрямь… Только надо было думать раньше…

Люси вздохнула:

— Мы даже не знаем, как он выглядит, — ни единой фотографии, ни-че-го!

Они еще долго искали, но, сколько ни искали, в руках у них оставался лишь призрак отшельника с его скромным бытием. Шарко чувствовал, что нервы Люси на пределе и что от этого она мечется, не находит себе места. Он взял подругу за руку:

— Мы уже больше часа тут возимся. Даже если этот бывший аббат имеет какое-то отношение к нашему делу, здесь ничего не найти. И уже поздно. Поехали!

Нет, она не хотела.

— Ну, не знаю, не знаю… Мне кажется, что-то от нас ускользает, какая-то мелочь, что мы ползаем по поверхности, и только… Здесь нужно сделать настоящий обыск, перерыть все, заглянуть в каждый уголок.

— А что ты надеялась найти? Старый манускрипт в овощном ящике холодильника? Или трупы в морозилке? Ладно, пошли.

— Как-то тут все слишком чисто, аккуратно. Мне кажется, этот человек крайне недоверчив и подозрителен. Скорее всего, он сознательно не оставил ни единого предмета и ни единого клочка бумаги, которые позволили бы нам узнать о нем больше. Мы обшарили весь дом и ничего не нашли. Ни каких-нибудь вещей, способных хоть что-то рассказать о владельце, ни писем, ни фотографий. Ты когда-нибудь видел подобное?

— Этот тип — стопроцентный монах… или был стопроцентным монахом. Бедность, простота, самопожертвование… — знакомы тебе такие понятия?

Она еще раз огляделась, поколебалась несколько секунд.

— Хорошо, уходим, только давай подождем в машине, а? Должен ведь он вернуться.

— А если не вернется? Если бы он уехал сегодня, здесь было бы хоть немножко теплее, разве нет? Он отключил отопление — стало быть, собирался покинуть дом надолго. Но даже если бы он вдруг появился… мы что, нападем на него и станем допрашивать? Думаешь, этот железный человек нам так сразу и признается, что четверть века тому назад сжег семерых монахов?

Люси вздохнула, но согласилась:

— Сдаюсь, ты выиграл. Но завтра, прежде чем двинуться в Париж, мы обо всем расскажем Шантелу, пусть он разузнает все, что можно, об этом Франсуа Дассонвиле и допросит его по всем правилам.

— Мне кажется, это оптимальное решение. И надеюсь, у жандарма не будет приступа эпилепсии, когда он узнает, что ты стибрила из подвала тетрадку.

Они убедились, что нигде не осталось следов их пребывания, и подошли к окнам столовой, выходившим на задворки. Когда час назад Люси нажала на раму снаружи, шпингалет выскочил из гнезда и створки распахнулись. Теперь она провела рукой по старому дереву, с которого осыпалась белая краска:

— Конечно, рама в тот раз легко поддалась, но мы ведь не сможем вылезти и сделать все, как было… Нет, давай лучше аккуратненько закроем это окно и выйдем через дверь. О том, чтобы запереть ее на ключ, нет и речи, но так не останется, по крайней мере, никаких доказательств, что кто-то заходил в дом. Ну и монах может подумать, что сам забыл запереть…

— О да, конечно! Со всеми этими следами, которые мы в изобилии оставили вокруг дома!

— Ты зануда, Франк!

— Знаю.

Люси кивнула в сторону входной двери:

— Знаешь, там, на задворках, есть еще дровяной сарай. Заглянем напоследок в него — и трогаемся.

Ничего не обнаружив и в сарае, они сели в машину, включили печку и поехали в направлении долины, к Шамбери. Люси все еще дрожала и дула на замерзшие руки:

— Пора возвращаться в Париж. После трупов в морозильнике Филиппа Агонла, сумасшедших глаз брата Жозефа и того, что я тебя чуть не потеряла, не могу я больше оставаться в этих горах!

Она не сводила глаз с уходящей в ночь дороги. Тени сосен казались угрожающими. От одного вида обрывов кружилась голова.