Полы всюду были некрашеные, но гладкіе и блестящіе какъ слоновая кость; веселенькіе обои съ кой-гд развшанными портретами и старинными гравюрами; по угламъ большія иконы съ зажжеными лампадками; въ зал красныя кумачныя шторы, старыя зеркала съ массивными подзеркальниками краснаго дерева, такіе же массивные ломберные столы и рядъ стульевъ съ прямыми квадратными спинками, съ мягкими красными подушками, привязанными къ ихъ сидньямъ.

Въ гостиной опять тяжеловсная неуклюжая мебель краснаго дерева съ голубой обивкой блыми разводами, подъ овальнымъ столомъ большой коверъ работы прабабушки; у оконъ зеленыя горки со всевозможными цвтами и растеніями, изъ которыхъ особенно я помню одно: внутренняя сторона листьевъ была яркокрасная, наружная — блднозеленая съ разсыпанными по ней совершенно серебряными правильными кружочками.

Столовая была не велика и вовсе не приспособлена къ большимъ и параднымъ обдамъ; но это была самая комната въ дом, потому милая что въ ней уничтожались такія кулебяки и прочія кушанья, какими потомъ меня ужъ нигд и никогда не кормили. Бабушка была величайшая мастерица во всхъ длахъ хозяйственныхъ, а ддушка былъ такой человкъ, о которомъ начать рчь слдовало бы вовсе не по поводу кулебякъ; но если ужъ такъ пришлось, то бда не велика, тмъ боле, что до кулебякъ и вообще вкусныхъ обдовъ онъ былъ охотникъ, хотя никогда не позволялъ себ никакихъ излишествъ.

Ддушку въ свое время знали въ Москв очень многіе, да и теперь, вроятно, его еще несовсмъ забыли. Это былъ человкъ, много учившійся, много читавшій, размышлявшій и въ тоже время человкъ съ дтски чистымъ сердцемъ, которое никогда не могло примириться съ житейскою злобою и неправдой, никогда не могло допустить даже ихъ существованія.

Если же ему приходилось натолкнуться на какое-нибудь проявленіе безнравственности, или злобы человческой, то онъ долго отказывался поврить свидтельству собственныхъ чувствъ своихъ, старался все объяснить какой-нибудь ошибкой, недоразумніемъ; а если этого никакъ нельзя было сдлать, тогда онъ начиналъ жалть погибшаго человка, но ужъ не искалъ ему оправданія, не являлся его защитникомъ передъ людьми, а замолкалъ, глубоко потрясенный и взволнованный. При первой возможности онъ уходилъ куда нибудь, гд думалъ, что его никто не увидитъ, и начиналъ горячо и со слезами молиться.

Дти вообще наблюдательны, а я въ дтств былъ еще боле наблюдателенъ, чмъ впослдствіи; я очень хорошо понималъ почти все меня окружавшее, а за ддушкой слдилъ постоянно, потому что онъ возбуждалъ во мн благоговйное чувство, и я много разъ былъ притаившимся свидтелемъ его молитвы, посл которой онъ обыкновенно появлялся какъ-то особенно просвтленнымъ. И я тогда, затаивая въ себ благоговйный трепетъ, всегда сравнивалъ его съ Моисеемъ на старой гравюр, съ Моисеемъ, сходящимъ къ народу, посл бесды съ Богомъ.

Мое живое, дтское воображеніе работало быстро; я всегда былъ увренъ, что и ддушка бесдовалъ съ Богомъ, что самъ Богъ говорилъ ему. Да и не одинъ я, маленькій мечтательный мальчикъ, смотрлъ на ддушку, какъ на особеннаго человка, способнаго лицомъ къ лицу бесдовать съ Богомъ — такъ на него смотрли многіе, и въ особенности женщины: разныя московскія благочестивыя дамы, которыя обращались къ нему во всхъ затруднительныхъ обстоятельствахъ своей жизни за совтами и нравственной помощью, считая его и святымъ и разумнымъ человкомъ. Онъ всегда бывалъ готовъ всмъ помочь, во всхъ принять участіе; и кажется, вся тайна той помощи, какую въ немъ находили, заключалась именно въ томъ, что онъ дйствительно во всхъ принималъ участіе.

Достаточно было взглянуть на его прекрасное старческое лицо, обрамленное длинной шелковистой блой бородой, на его ярко-голубые глаза, до послднихъ дней жизни сохранившіе чистоту и ясность; достаточно было увидть его дтски добродушную улыбку, услышать ласковый голосъ, чтобы сразу понять, что передъ этимъ человкомъ нечего скрываться, что онъ иметъ право войти какъ другъ и совтникъ въ чмъ либо смущенную душу ближняго. И что въ немъ было особенно мило и дорого, — это, рядомъ съ серьезными качествами ума и сердца, неизмнная веселость нрава, шутливость, умнье радоваться жизнью и брать отъ нея полной чашею вс невинныя удовольствія, какія только можетъ дать она. Ддушка, этотъ молитвенникъ и совтчикъ, одинаково любилъ и отвлеченную бесду, и серьезную книгу, и стихи, и музыку, и шутливый разговоръ, пересыпаемый громкимъ смхомъ и остроумными выходками, и вкусный обильный обдъ, приготовленный подъ верховнымъ наблюденіемъ бабушки, и игру съ нами, дтьми. Очень часто, расшалившись, мы обступали этого патріарха этого Моисея, лазили къ нему на колни, на спину, на плечи и кричали: ддушка, полай! «ддушка, будь медвдемъ!».

И ддушка начиналъ удивительно подражать всевозможному собачьему лаю, и превращался въ медвдя; а мы съ визгомъ и крикомъ разсыпались отъ него во вс стороны.

Не мене игръ съ нами, внучатами, любилъ онъ веселое общество молодежи. Юноши и молоденькія двушки несли къ нему свои альбомы, бывшіе тогда еще въ большой мод. Юношамъ онъ вписывалъ твердымъ, красивымъ почеркомъ изреченія изъ латинскихъ и греческихъ классиковъ, которыхъ зналъ чуть-ли не наизусть, и тутъ же заставлялъ переводить имъ написанное.

Бывало, юноша начинаетъ переводить бойко, но вдругъ спотыкается, путается, краснетъ. Добродушная, лукавая усмшка играетъ на губахъ ддушки.

— А зачмъ же альбомъ подставляешь, — говоритъ онъ:- если понять не можешь того, что теб пишутъ?!. Поучись, голубчикъ, поучись хорошенько, а я вотъ теб и задачу задамъ…

И онъ снова беретъ перо и выписываетъ такую фразу, которая ужъ совсмъ непонятна для смущеннаго и робко заглядывающаго черезъ его плечо владльца альбома.

Если же юноша оказывался знатокомъ древнихъ языковъ, то ддушка оставался очень доволенъ, называлъ его умницей и молодцомъ и вступалъ съ нимъ въ разговоръ на древне-греческомъ или латинскомъ язык. До этихъ разговоровъ онъ былъ большой охотникъ, только, конечно, черезчуръ рдко ему удавалось вести ихъ. Молоденькимъ двушкамъ ддушка обыкновенно вписывалъ въ альбомъ французскія четверостишія, чрезвычайно граціозныя и невинныя, и всегда заключавшія въ себ намеки на обязанности доброй дочери, жены или матери. Вообще, въ своихъ сношеніяхъ съ женщинами, и по преимуществу молодыми, ддушка любилъ щегольнуть знаніемъ самыхъ изящныхъ и правильныхъ оборотовъ французской рчи.