– Я очень стар, – без предисловий заговорил человек, останавливаясь в шаге от окровавленного Нора. – Не смотри, что я держусь бодрячком. Мое время истекает. Мне пора уходить, и ты займешь мое место. Противиться и благодарить бесполезно. Ты носишь за плечами целую ночь, ты сможешь погасить солнце. Откажись от всего и слушай внимательно.

Человек опустился на колени, склонился над Нором и начал шептать ему в ухо. Лилипуты попрятали ножи; в их маленьких ручках замелькали нитки, продетые в невидимые иглы. Они принялись шить, стежок за стежком: быстро, слаженно и аккуратно.

Мотор заглушили, немного не доехав до поворота. Сквозь редкие деревья виднелась уродливая изба. От самогона, припасенного лет за триста до появления мотора, ее куриные ножки заплелись и подвели основную массу. Они отказали, а избушка села в грязь и осталась сидеть, врастая в участок.

Какой-то шутник воткнул ей телевизионную антенну, точно иголку. Наверно, ему захотелось проверить уколом, осталась ли жизнь в ее стенах, которые заросли мхом и грязью, образовали с крышей единый землистый конгломерат без окон и без дверей. Избушка дернулась и вырвалась; она захрипела, иголка осталась, шутник убежал.

– Двери там есть, – шепнул человек, сидевший справа от водителя. Он угадал мысли своих товарищей; те напряженно дышали ему в спину. От их дыхания человеку давно сделалось жарко. – И окна есть, – добавил человек. – Они погасили свет.

– Вы про какой дом говорите, командир? – недоверчиво спросил заплечный голос. – Про то вон убожество, что ли?

Командир обернулся:

– Не похоже? – осклабился он. – Ты их, брат, не знаешь. Я таких дюжину взял. Они, демоны, хитрые… Они в землю закапываются. Снаружи посмотришь – обнуленный сортир, а провалишься – там тебе княжеские палаты, евростандарт, спутниковая связь, трепанация черепа…

Сзади как будто вздохнули – так показалось, но командир не ручался. Он взял автомат, снял с предохранителя.

– С Богом, пошли, – шепнул он ветровому стеклу. – Заходим без шума. Главное – проникнуть в подпол. Когда войдем, гасите любого. Но если заденете Ярослава, уляжетесь на его место, в раствор.

– Не пыли, командир, – покладисто пророкотало уже несколько голосов. – Кто же Ярослава не знает! Целехонек останется.

Машина лопнула почти беззвучно, будто состарившийся гриб, когда он взрывается спорами. Из нагретого кузова посыпались фигурки; приседая и поводя стволами, они растянулись в муравейный полукруг и устремились в подлесок. Командир, стараясь не шуметь, выпрыгнул из кабины. Он слился с левым флангом, которому предстояло атаковать фасад: в незапамятные времена избушка отведала русского духа и, подавившись при повороте, поворотилась к лесу не передом и не задом, но боком.

Предводитель отделился от бойцов, пробежал чуть дальше, притормозил и взялся делать яростные жесты. Короткими махами, сложив указательный палец со средним, он подсказывал отряду направление движения. Черные тени бежали направо, как мальчики, и налево, как девочки. Командир дернул плотную шапочку вниз, после чего сделался неотличим от обычных автоматчиков. Сверкая глазами, он первым пересек дремучий за ненадобностью огород и подбежал к крыльцу, которое, конечно же, намеренно никто не чинил, чтобы оно скрипело и предупреждало об опасности. Командир привалился к двери ухом, пробившимся сквозь специальную прорезь в шапочке: мертвая тишина. Ухо мгновенно отсырело, в него поползла озабоченная мокрица. У нее были важные сведения. Ей давно не терпелось рассказать, что горница, что бы о ней ни думали, на самом деле полна людей, которые, в количестве семерых человек, разместились по лавкам и приготовились к бою. Восьмой же человек, самый опасный, стоит посреди комнаты и готовит неприятный сюрприз.

Информация была настолько безотлагательной, что мокрица, не доверяя обманчивым барабанным косточкам, намеревалась передать эти сведения лично, непосредственно в мозг. Командир отклеился от двери, раздраженно запихнул в ухо палец ровно настолько, насколько позволила обрезанная перчатка; провернул его там и вытер о камуфляж.

Поэтому во всем дальнейшем виноват был он, и только он.

– Ну, Ладушкин, ты сам напросился, – шепнул командир. Он дал отмашку и выбил дверь, почти не затратив на то мускульного усилия.

В ту же секунду вспыхнул свет, и бойцы, ворвавшиеся в горницу, обнаружили там видного террориста, бородатого и усатого Семена Ладушкина, который стоял отдельно с напруженной гранатой в правой руке. Снаряд был похож на позеленевший от времени шоколадный снежок. К животу Семена Ладушкина был примотан вчерашний, как показалось командиру, батон в неблагодарной роли шахидского пояса.

Левая рука террориста рассеянно поигрывала красивыми проводами.

– Стоять! – Семен Ладушкин осклабился. – Ложи стволы на пол!

Вбежавшие споткнулись и растерянно замерли. Ладушкин начал пятиться к окну, и командир задал себе вопрос, когда же это успели распахнуть створки, и почему он прозевал.

– Всех подорву, – предупредил Ладушкин, видя, что командир дернулся вперед. – Ложи ствол, ментяра! Зарежу, – добавил он неуверенно.

– Тебе все равно не уйти, – быстро заговорил командир и стал медленно нагибаться, как будто принял решение подчиниться и выполнить грубое требование. – Дом окружен. Тебя возьмут в огороде.