— А плохого?

— Плохого, как это ни странно, много. Взять хотя бы то, что в скором времени само слово «поляк» станет сродни слову «торговец» или «меняла». В самой Польше так говорят о евреях, но тут в Литве, это уже относят к ляхам. Уж не знаю, с какой подачи в нынешнем польском королевстве развелось столько жуликов и всякого рода пройдох, но все люди, кто перебрался оттуда в Литву, в один голос твердят, что о поляках идёт дурная слава, и винят в этом, почему-то евреев. Нет, — отмахнулся пан учитель, — что ни говори, ляхи теперь не те. Думаете, от хорошей жизни они только в 1466 году вернули себе занятый тевтонцами Мариенбург? Великие князья в былое время большой кровью отбили эти земли у язычников Пруссов, а нынешние правящие потомки, эту, неимоверными усилиями сохранённую территорию, чуть не подарили тевтонскому Ордену. Тут, всё тем же полякам нужно было бы в ножки поклониться Литве за Грюнвальд[136]. Если бы всем скопом там не побили тевтонов, те бы в скором времени у Польши отхватили половину земли. Они уже давно-о-о косо посматривали в сторону Кракова[137]. Сами подумайте, разве подписали бы ляхи Кревскую унию[138] 1385 года, если бы были в силе? А, — отмахнулся Никаляус и повторился, — что ни говори, мистер Свод, а дурная слава идёт о наших королях и о нынешней Польше. Зато, как ни посмотри, столько пустого гонору...!

Лицо Свода просто искрилось неподдельной заинтересованностью. Давненько ему не приходилось общаться с таким ушлым провокатором.

— Должен вам сказать, — осторожно вклинился в монолог учителя Ричи, — что я сразу заметил, как боль за страдания Польши и Литвы сильно тяготит ваше доброе сердце. Да, это видно, Николос. Я совершенно не знаком со здешней историей, а вы на многое открыли мне глаза. Однако, как мне теперь быть? Ведь в противовес вам, мой друг мистер Война и его отец весьма лестно отзываются о политике литовско-польского короля Жигимонта второго? Да, Николос, они серьёзно считают его сильным и мудрым королём.

Цепкий взгляд пирата моментально отметил перемену в лице Эшенбурка. Учитель словно жабу проглотил.

— Что же, — неохотно ответил он, — мнение столь уважаемых людей и для меня немаловажно, однако, всё равно я буду отстаивать свою точку зрения.

— «Как бы ни так», — подумал Ричи, а вслух произнёс, — должен вас предупредить, что и я буду на стороне пана Якуба и милорда. Я им друг, к тому же меня вполне удовлетворяет уклад местной жизни.

Эшенбурк был обескуражен:

— Вы же ничего не знаете об этой жизни и строите своё мнение только на основе пышного панского быта. А как же жизнь простых крестьян, их тяжкий труд?

— О, мистер Николос! Хочу заметить, что если бы и вы долгое время спали и кушали как пан, вряд ли бы потом стали так печься о черни. Вот и мне нет никакого дела до их жизни, а им, слава богу, до моей. Что же касается тяжкого труда, так это происходит на всей земле, а не только здесь. Если говорить уж совсем откровенно, не всегда и они, эти трудяги, так уж сильно надрываются, а коли и делают это, то всё для своего же блага. Мир жесток, мой друг, не будешь работать, не будешь есть. Вот посмотрите…, — Свод красноречиво указал рукой куда-то вдаль, где в пустынном поле двигалось едва различимое пятнышко.

Учитель подслеповато сощурился и стал всматриваться вдаль.

— Видите? — Спросил англичанин, — во-о-он там едет повозка, а в ней, судя по всему, откинувшись и потягиваясь на мягком сене, страшно «перетруждается» какой-то крестьянин. Кто знает, — ядовито заметил Свод, — возможно, он даже храпит во сне от переутомления.

…Глупо за них ратовать, Николос. Все на свете не могут быть господами, так уж устроен мир. А, подводя черту под нашим спором, скажу так: далеко не каждый моряк может стать капитаном, и ни один бунт на корабле ещё не приводил ни к чему хорошему.

Эшенбурк был обескуражен и молчал, продолжая всматриваться вдаль на двигающуюся в их сторону точку повозки. Ему трудно было что-то возразить. Как ни крути, а вступать в споры с таким подкованным собеседником, как мистер Свод приходилось не часто. Но вот прошли тягостные минуты молчания, и вдруг сама судьба помогла совсем поникшему Никаляусу. Приняв с благодарностью её неожиданный подарок, учитель премило улыбнулся и язвительно заметил:

— И всё же вы не правы, Свод. На самом деле крестьянам некогда спать в повозке. Посмотрите повнимательнее, это ведь панский шарабан[139].

Ричи был изумлён. Второй раз в жизни он встречал человека, который так хорошо мог видеть на большом расстоянии. Самое интересное, по наблюдению самого же «Ласт Пранка» и Денни «Крот», и этот мистер Эшенбурк выглядели, как люди со слабыми глазами. Старина Денни, кончившийся от лихорадки возле Крита что-то около трёх лет назад, мог, не заметив у ног пушку, споткнуться о неё, но зато легко считал на расстоянии мили, а, бывало, и дальше вооружение и людей на корабле неприятеля.

Свод, чьи глаза тоже были неплохо натренированы на морских просторах, только теперь стал различать очертания повозки и пёструю одежду возничего. Но, едва он собрался что-либо сказать, учитель продолжил:

— А ведь это женщина.

На лице пирата снова отразилось неподдельное удивление.

— Да, — всмотревшись вдаль, подтвердил Эшенбурк, — женщина. И едёт она в сторону Мельника. Дорога тут одна…

Свод шумно потянул носом холодный воздух осеннего поля:

— Это, — не без раздражения ответил он, — даже я заметил, мистер учитель. Ну, что же, должен сказать, что ваш зоркий глаз произвёл на меня впечатление, давайте теперь посмотрим, как вы держитесь в седле…