— Такое — впервые.

— Небо как небо… как всегда.

— Для меня оно сегодня выглядит другим.

Она с беспокойством всмотрелась в его лицо.

— Вас что, посетило религиозное вдохновение?

— Я восхищаюсь совершенством, — пояснил Куинн. — Однако, коль уж вам пришла охота навешивать ярлыки, не стесняйтесь.

— Вы не поняли, мистер Куинн. Я имела в виду, что, если на вас накатил приступ религиозного экстаза именно сейчас, это было бы удивительно некстати.

— Почему?

— Я как раз хочу попросить вас кое-что для меня сделать — ваше обращение могло бы этому помешать.

— Не волнуйтесь, сестра. Так о чем вы хотите меня попросить?

— Об этом я скажу вам чуть позже. Когда вы поедите.

Столовая уже опустела: в ней остались лишь кресло-качалка брата Языка и птичья клетка, да в самом конце стола, у самой печки, был поставлен один прибор.

Куинн сел. Сестра Благодеяние наполнила оловянную тарелку тушеным мясом и еще одну, такую же, — толстыми ломтями хлеба. Потом — так же, как днем, — с благожелательным материнским интересом принялась наблюдать, как он ест.

— А у вас неважный цвет лица, — заметила она спустя несколько минут. — Но аппетит хороший, да и выглядите вы вполне здоровым. То есть, я имею в виду, если вы плохо себя чувствуете, я, естественно, не смогу просить вас об одолжении.

— Несмотря на внешний вид, я очень нездоров. У меня плохая печень, слабые легкие и нарушено кровообращение.

— Ерунда.

— Вам виднее. Так что я должен сделать?

— Я хочу, чтобы вы нашли для меня одного человека. Точнее, даже не нашли, а просто узнали, что с ним случилось. Ясно?

— Пока нет.

— Прежде чем продолжить, мне хотелось бы уточнить одно обстоятельство. Я вам заплачу. У меня есть деньги. Только об этом никто не знает, понимаете? Мы все, когда пришли в Тауэр, отреклись от мира. Все наши деньги, одежда и прочее — все пошло в общий фонд.

— Но вы все-таки кое-что для себя сохранили, да? Так сказать, на черный день.

— Ничего подобного! — резко возразила она. — Мой сын каждое Рождество присылает мне из Чикаго двадцать долларов. Я их сохраняю, потому что знаю: мальчику было бы неприятно, если бы я отдала его деньги Учителю. Он всего этого не одобряет, — она легким жестом обвела комнату. — Не понимает, что высший смысл жизни — в служении Господу и его Истинно Верующим. Думает, что я малость свихнулась, когда умер мой муж. Может, так оно и было. Но именно сейчас я нашла свое настоящее место в мире и никогда его не покину. Как можно?? Я в нем нуждаюсь. И здесь все нуждаются во мне. Брат Язык с его приступами плеврита. Слабый желудок Учителя. Сердце его жены, матери Пуресы — она очень стара…

Сестра Благодеяние вдруг поднялась и замерла перед печкой, сцепив перед собой руки, будто внезапно почувствовала в воздухе дыхание смерти.

— Я и сама старею, — вздохнула она. — Иногда трудно смотреть в лицо действительности. Душа моя пребывает в мире, но вот тело… тело порой бунтует. Оно тоскует по нежности, теплу, ласке. Утром, когда я встаю с кровати, душа моя чувствует прикосновение небес, а ноги — холод каменного пола. Ох, как они ноют! Как-то я увидела в каталоге для пожилых пару комнатных туфель. С тех пор я часто о них вспоминаю, хотя и не должна бы. О том, какие они были розовые, пушистые, мягкие, теплые — самые чудесные туфли, какие я когда-либо видела. Но это, конечно, потакание плоти!

— Однако совсем небольшое, правда? — вкрадчиво промурлыкал Куинн.

— И все равно, надо остерегаться. Такие желания растут, как сорняки. Достаточно получить хотя бы пару вот таких теплых туфель — и тут же обнаружишь, что тебе уже хочется чего-то еще.

— Например? — голосом кинопровокатора подзадорил ее Куинн.

— Горячую ванну, — мечтательно прошептала сестра Благодеяние. — Знаете, большую, в настоящей ванной комнате, и с двумя полотенцами… — она внезапно вздрогнула и негодующе выпрямилась. — Вот! Так оно и случилось. Я возжелала двух полотенец, когда вполне достаточно было бы и одного! Еще одно доказательство несовершенства природы человеческой. Все ему мало! Прими я сейчас горячую ванну — мне тут же захочется еще; захочется принимать ее каждую неделю или даже каждый день! И каждый в Туаэре захочет того же! Мы будем нежиться в горячих ваннах, а наш скот — умирать с голода! Наши сады покроются сорняками! Не-ет, мистер Куинн! Даже предложи вы мне горячую ванну сию минуту — я отказалась бы!

Куинн с трудом удержался от искушения заметить, что не имеет привычки предлагать горячие ванны незнакомым женщинам, но побоялся оскорбить чувства сестры. Она говорила так серьезно и с такой страстью, будто спорила с самим дьяволом. Так что он счел за благо промолчать, давая ей возможность вернуться к теме разговора.

— Вы не слышали о местечке, которое называется Чикот? — спустя некоторое время спросила она. — Маленький городок в Центральной Долине, милях в ста отсюда.

— Я знаю, где это, сестра.

— Мне хотелось бы, чтобы вы туда поехали и отыскали человека по имени Патрик О'Горман.

— Ваш старый друг? Родственник?

Еме показалось, что собеседница попросту не слышала вопроса.

— У меня есть сто двадцать долларов, — продолжала она.

— На эти деньги можно купить множество пушистых, меховых, розовых домашних тапочек, сестра, — мягко улыбнулся Куинн.

И снова она не обратила на его слова никакого внимания.

— Я не знаю, насколько сложная работа вам предстоит. Может быть, и совсем простая.