— Аналогично, Лучик, и даже больше, — усмехнулся одними глазами вампир.

— Значит, мне, как подруге и родственнице с широкими полномочиями, можно потрогать твой меч? — проглотив последний кусочек, заискивающе попросила я, как когда-то выпрашивала у Стаськи его фирменную рогатку.

— Можно, — согласился Конрад, и в его руках возник он. Здоровенный, тяжелый даже на вид, в потертых ножнах, с рукоятью, отшлифованной несчетными прикосновениями, и ярко-синим, как глаза вампира, камнем, вставленным в навершие.

— Серп, собирающий жатву, — прошептала я, робко притронувшись к черным ножнам, и едва не ойкнула от неожиданности, когда меч толкнулся изнутри в ответ. Это было как дружеский тычок кулаком, каковыми часто обмениваются мужчины. Ощупывать ножны я не стала, это почему-то показалось мне фамильярностью, но рукоять тоже легонько погладила, удивляясь странным ощущениям в пальцах. Нет, схватить оружие и начать рубить кого-то в капусту мне не захотелось, но душу снова кольнула тоска по тем временам, когда мужчины могли открыто носить оружие.

— Ты очень красивый, — сообщила я мечу, и рукоять ответила вспышкой синего камня, словно Серп по-дружески подмигнул.

— Последний идиот, вздумавший тронуть его, сжег руку до локтя, — эдак между делом сообщил Конрад и похлопал по ножнам.

— Я вообще тогда не понимаю, зачем ты сражался с врагами, достаточно было подарить им на время Серп, — шутливо заметила я.

Мне показалось, что меч рассмеялся вместе с вампиром. Или и правда показалось, потому что глаза уже слипались и зевок следовал за зевком. Насыщенным выдался денек!

— Иди-ка ты спать! — заботливо посоветовал Конрад.

— Ага-а-а. — Ответ закончился очередным зевком, подсказывая, насколько своевременным было предложение. — Спасибо насчет Серпа. Меня еще никогда с оружием не знакомили!

— Ему тоже было приятно, — проронил новоявленный родственничек с задумчивой усмешкой и снова хлопнул по ножнам. Оружие пропало как не бывало, может, тоже отправилось спать. Насчет интеллекта и потребностей меча Конрада я уже ни в чем уверена не была.

Выдав новому постояльцу пару запасных комплектов постельного белья и полотенец из гостевых наборов (притащил ли Ледников свои вещи, спрашивать не хотелось), смыв дачную пыль под душем с апельсиновым гелем и почистив зубы, я свернулась уютным калачиком на чистых простынях.

Нет, кровать у меня не маленькая, при въезде на тетушкину жилплощадь я узурпировала ее ложе, где свободно лежалось как вдоль, так и поперек. Не помню уж, для которого или которым из мужей была сделала сия сногсшибательная покупка, поименованная прямолинейной Танюшкой «офигенный траходром», а только мне и в самом деле нравилось на ней спать. Я наслаждалась возможностью принять любую позу, переложить подушку, словом, наверное, в моем выборе именно этой постели тоже было что-то от ненормальной тяги к свободе.

Я лежала и слушала дом. Пластиковые окна пропускали лишь жалобное попискивание сигнализации, призывающей хозяина одинокой машинки, а песни и шум подростков, обожающих собираться под окнами и отравлявших раньше мой сон хохотом, скандалами и скверной музыкой, блокировали начисто.

Человек быстро привыкает к хорошему, привыкает к уюту, уединению, тишине и просторной кровати. Дрема напрыгнула пантерой, отыгрываясь за интенсивно прожитый день. Я только успела понадеяться, что поводов для цветных видений сегодня выпало больше и они отстоят право на яркие, приятные сны у мрачных переживаний.

Просыпалась медленно, качаясь на волнах блаженной неги и тепла. Я укрываюсь легким пушистым пледом, но надеваю пижамку и, случается, немного подмерзаю поутру. Тогда набрасываю сверху еще одно одеяло, предусмотрительно скатанное в ногах постели. Но сегодня было странно тепло и расслабленно-покойно. Ага, покойно в первые несколько минут осознания в мире бодрствующих, а потом я поняла шокирующую вещь. В комнате кто-то был, я слышала звук чужого дыхания, и не где-нибудь, а у себя за спиной — это раз! Ко мне прижималось крепкое мужское тело, причем прижималось весьма недвусмысленным образом, демонстрируя твердую заинтересованность где-то в районе бедра, — два! Одна рука по-хозяйски обосновалась на талии — три! Прядь сияющих переливами цветной белизны волос свешивалась через мое плечо — четыре!

Набора убедительных доказательств оказалось достаточно, чтобы сообразить даже тупице: у меня в постели валяется мужчина, конкретно ЛСД. Нет, не валяется. Скосив взгляд через плечо, я убедилась: он в ней самым наглым образом спит, умудряясь при этом еще и лапать меня.

Отталкивая в сторону чувство разнеженной уютности и правильности происходящего, никак не вязавшееся со здравым смыслом, я возмущенно завозилась. Меня только крепче притиснули, даже не думая просыпаться. Тогда я кашлянула. Без толку. ЛСД, умаявшийся за день прошедший не меньше меня, дрых как сурок.